Не её вина, что работа закончилась, а вина человеческого прогресса. Вместо всемогущего закройщика, перед которым все падали ниц, от начальников разного ранга до властителей Моссовета, пришла заводская одежда, одежда модных линий. Конечно, не у нас, а на Западе. Но дело было сделано, и закройщик, некогда всемогущий и всем требующийся, в недоумении тихо закрыл за собой служебную дверь. Конечно, Вале дали доработать до пенсии простым продавцом бакалейных товаров. Ведь в штатном расписании никакого закройщика не было, стояло – «продавец магазина «Ткани». Да, ей дали доработать, но с каким внутренним негодованием и скрепя сердце она это делала – одному Богу известно. И тут же надули, конечно. Никакой обещанной квартиры «за выездом» не далее Белорусского вокзала никто и не думал в сложившихся условиях ей пробивать. Обычным людям – Алтуфьево и то за праздник. В негодовании она бросила ключи, но, разумеется, не им, теперь всемогущим, а сестре. Езжай, мол, смотри, как там, что там мне дали. Сама, мол, я так оскорблена, что видеть ничего не могу. Какие-то жалкие подачки! И кому? Первому закройщику Москвы! А вы заткнитесь, если ничего не понимаете! Ах да, заводская одежда, разорившая весь мой капитал. Интеллектуальный, фигуральный, отношенческий! Ах да, что же теперь делать? Нет, это новости! Говорить мне, что квартира хорошая, а кухня большая? Они меня надули, надули, надули! Я должна была остаться в центре, а не ехать на какую-то там Алтуфьевскую. Я – первый закройщик Москвы. Ах да, этот шоу-бизнес, который шумихой вокруг себя всё съедает!
– Ну что ты расстроилась? – спросила Рита.
– Не надо говорить, что я расстроилась. Меня обманули! Неужели не ясно? Все от меня отвернулись. За что? Все мои заслуги не в счет. Как в ссылку, к черту на кулички. Нет, это невыносимо. Я никогда на это не соглашусь. Я приду на Белорусский вокзал, встану спиной к памятнику Горького и…и… не знаю, что я с ними сделаю.
В знак траура она задрапировала все окна и заперлась в своей родовой квартире. Слышно было, как подъезжали машины, как грузились на отъезд соседи, как стучали ей в дверь попрощаться перед разъездом. Потом всё стихло недели на две.
Не знаю, может быть, вам голодать трудно, но Валиванне две недели голодать – пустяк. Даже удовольствие. Она же диетчица, должна была соблюдать фигуру. И именно со своей фигуры она начинала разговор с заказчиком. Вздернув особым образом свой носик, который был далеко не идеальным, но такая процедура добавляла статусности в её высказываниях, и резко опустив верхнюю губу, она говорила:
– Ну, такой фасон, с каким вы пришли, может хорошо глядеться только в одном случае. Если ваша фигура равна моей. Полюбуйтесь!
И она демонстрировала.
– Нет, ну что вы! Как мы можем с вами сравнивать! – отвечала ей заказчик-чиновница, проводившая всё свое время за столом и не чуждая возлияний, ни штатных, ни домашних.
Вдруг что-то ударило. Кто-то закричал с улицы: «Вы что? С ума сошли? Там еще люди!». Полстены отвалилось, и в ней появилась улыбающаяся толстомордая физиономия, удивленно спросившая: «Тетка, а ты чего здесь делаешь? Сейчас бы я тебя ковшом! У меня наряд сегодня всё это развалить! А ну выметайся отсюда, кто бы ты ни была!»
На её слова – «Никакая я не бомжиха! Меня обидели! Я им не дамся!» он закричал:
– Тетка, ты можешь представить, что я ничего не получу в зарплату? Можешь не отвечать! Я свои кровные получу, и сегодня этого дома не будет! Ты поняла? А где будешь ты – мне не важно. Ты поняла?
После таких слов её охватил столбняк, и она всё-таки раскошелилась на переезд, повторяя одно и то же: «Я всё равно продолжу лежачую забастовку».
Сгрузив в новой квартире свои скромные пожитки (а что старое тащить сюда, придется покупать всё новое!) она легла на раскладушку и опять заголодала на две недели, поклявшись не прощать Моссовет с его недостойным поведением. Пусть, пусть я исхудаю, пусть я буду похожа на скелет, пусть все видят, как меня обманул Моссовет и эти начальники всех уровней, которые обещали дать квартиру не дальше Белорусского вокзала. Ведь я там провела всю юность, выбирая себе работу, я проработала всю жизнь на главной улице города. Я не могу в какой-то Тмутаракани жить!
И тут в дни её голодовки постучали в дверь. На пороге стояла Рита.
– Как? Разве ты не знаешь? Какой ужас! Я вся в слезах! Мне одной пришлось пять часов отбиваться от этой племянницы. Представь, что она себе придумала! Бедная наша Красарма.
Родить такого неблагодарного ребенка, который постоянно мучает её.
– Я всегда это говорила! – сказала Валиванна, сразу взяв себя в руки. – Как только она первый раз разрешила себе, еще в восьмом классе, аморальные действия, я тогда еще сказала: «Никогда не рожу, чтоб не мучиться, как наша бедная старшая сестра Краса». Поехали, сейчас же вправим ей мозги!
– Да куда! Уж все разъехались, никого на даче нет!
– А что ж решили? Нельзя же так оставлять! Аморальность оставлять само по себе аморально!