Бережно, за руку, как сердобольная няня, как внимательный гувернер, как многоопытный преподаватель и, наконец, как рождественский дедушка, он вводил нас в удивительный мир смысла слова, о котором именно как о мире, мы не думали. Пользовались им и не думали о нем как о целенаправленной проблеме.
В перерыве опять вспомнилось:
– Простите, здесь не занято?
– Нет, не занято.
А надо бы – «Садитесь». Бездарно ответил, но терпимо. На второе – «Хороший у вас свитер» – хуже. О жене ляпнул. Просто не нашелся. Что у трезвого на уме, то у несчастного на языке. Был мостик к своему состоянию, но для собеседника он не виден, явлен только внутренне. Провал. И третье: она дала третью попытку одуматься, отодвинуть прежнее и попробовать начать новое общее. Отверг даже как мыслительную проблему. Из-за быстроты. Ведь как мечталось: будем учиться, вместе двигать науку и, совместно сдвинув ее, как венец сдвинутой науки, может быть… хорошо бы… А тут – сразу и быстро. Как стрекоза – нажужжала и улетела.
Ах, гадость! И знал же ведь, и сказал ведь, а зацепило… И не то чтобы, как у Цвейга «Я б не мог узнать ее в лицо», когда герой не знал, какая из трех девушек к нему приходила, нет – оскорбился быстрым расставаньем.
И когда ехал домой в автобусе по сбегающему в пойму Сетуни шоссе, потом по самой пойме с капустными полями, потом натужно поднимаясь на крутую сторону Сетуни, где железная дорога, опять проплывало в голове: «Здесь не занято?»
А вдруг это серьезно, а ты так зажато отвечал?
«А хороший у вас свитер», – тут бы рассказать всё о Ленинграде, все блестящие впечатления об этом городе, вмещенные тобой в этот свитер.
И когда повернули на Минку и разбросали всех пассажиров, гоня к Кунцеву, подумал: «А в сущности всё это извинительно. Женщине о другом партнерстве не расскажешь. Проверено». И уже дома, ложась спать: «Если бы без свитера – можно было еще на что-то надеяться. А со свитером любой сбежит. Ну и ладно (уже капризно). Ну и хорошо (уже по-детски). Будем учиться – и всё. Но ведь пока спрашивали благорасположения и только?».
Читая Гомера, остановился на первой песне, как вкопанный. Будто о Брисииде, как о надежде… будто то, что отнимают её у Ахилла, не случайно, будто это какой-то знак для него и его судьбы. Прочитал текст, будто свое видение.
Приезжая домой вечером с лекций – а их каждый день по четыре пары плюс задания до вечера в библиотеке – физически усталый, но интеллектуально счастливый, – неумеренно ешь и – баиньки. А сегодня приехал и с ужасом понял: завтра я буду несчастлив, завтра – последний день занятий и не благословенные лекции, а лишь установочные на следующий семестр. Черт, я сам так и не умею читать книжки. Но выучился хоть как-то одолевать их с профессорами. Что теперь делать три месяца? Расползешься, как глина после дождя. Нет, надо сопротивляться.
Слабохарактерному не хватает сил, чтобы разорвать бездарный союз и уж тем более глядеть после разрыва в бездну одиночества. Проверено. Сил нет. Поэтому ушел в интеллектуальную занятость на буднях, оставив семье выходные, и те на походе по культурным местам и памятникам.
Лучшее место – Царицыно. Прямая электричка из Подгороднего, сосиски ребенку в маленьком магазинчике без очереди. Детский театр к обеду. Прогулка вместе по парку. Царственно, интеллектуально нагружено. Плюс обед на пленэре. И вдруг все снимается на три месяца?
Умные люди имеют на такой случай что-то про запас, а я даже книг не читаю самостоятельно. Как говорят о книжке – нравится, а сам начнешь читать – ничего не понимаешь. И одиночество накатывает еще хуже, чем без книжки.
Главное, конечно, – провести активно последний день, тем более что всё расписание установочных лекций оказалось несостыковано. Заявлено, а кафедра не знает, что администрация назначила прочитать. Пришлось, по счастью, ходить, занимать себя делами.
Я гарцевал по этажам, звонил, встречался, объяснял, что вы должны прийти и отчитать, вы у нас в расписании.
Жарова – марксистко-ленинское чего-то – сидела спокойно у себя на кафедре и ничего не знала. Она очень удивилась, что не осведомлена. Узнав, она немного поприятничала, что кому-то это позарез нужно, кто-то ее интеллектуально домогается. Этого не было в ее жизни с довоенных времен, когда они, рабфаковки, алкали всей группой особого знания, которым жила вся страна, и добивались его в райкоме комсомола: дайте нам инструктора, сами боимся не разобраться.
Позже, на лекции, добродушно, по-семейному увещевала нас, что основополагающие термины, такие, как ленинское определение классов, нужно выучить наизусть. И тут же продемонстрировала нам это.
Андрианов вроде сам пришел. Сказал:
– Читайте переводы, они все изданы, не надо потом на экзаменах говорить «Я ничего не понимаю».