Всего одна минута. Но подгородний уже намечтал, что три пустых и черных месяца дружбы со знаменитостью – это продолжение универа без универа. Мне уже было обидно не иметь умного толмача, ведь я так хотел толмачей, знающих великие тексты – они же профессора. Хотел личной беседы с ними, вовсе не видя здесь изнурительных, не подымая головы записей, от, быть может, уже маразматика плюс пилюли, плюс обморочное забытье, беготня сестер, озабоченность врачей, слезы родни, – не видя реальности, но видя лишь тот литературный сюжет, который муссировала тогда советская культура: старший передает науку из рук в руки молодому.
И я попробовал еще раз:
– Ну может, все-таки спросить у кафедры?
После паузы, не глядя на меня, ответила вторая, некрасивая Оля:
– Да нет, Ольга права, – как некрасивая, острее чувствуя полный объем жизни и чувств более счастливой подруги, чем свою жизнь и чувства, как бы предупреждая и толкуя ее реакции и ответы, – Ольга права, они даже в расчет это брать не будут.
Сожалея, что так запросто помочь добыванию интеллектуальной собственности нельзя, интеллектуальное волонтерство у нас не принято, я поплелся в библиотеку с последней идеей: внаглую взять книжки, как бы на один-два дня, мол, зачет, экзамен, а в сущности на все лето. Потом, конечно, высекут или что там, билета лишат. Ну скажу, убивайте, что же делать? Попробую все-таки почитать книжки и учебники.
Они даже не спросили, на сколько беру и даже не рявкнули, мол, закрываемся, какие тебе книжки. Дрожащими руками взял, стало немного лучше, хотя всё равно паршиво – три бездарных месяца, три месяца бездействия, потому что ты несамостоятельный. Сам ни прочесть, ни выучить не можешь. Всё с подсказки учителя, а ранее матери. Но, держа в руках учебники, дал себе слово, попробовать разобраться сам. Миновав лучшую и любимейшую десятую аудиторию, где уже не было двух Оль и дверь была раскрыта и бесхозна, вышел на улицу.
Я всё равно не мог уехать домой. Я прошел весь Старый Арбат от одного метро до другого, по его букинистическим и антикварным, утаптывая ногами свое несосгласие. Так я бродил, глазел и пытался войти хотя бы абзацем в антикварную книгу. А что еще ты можешь ухватить на прилавке, кроме абзаца?
В древнерусской литературе все герои – рубаки-воины или пустынники– максималисты. Даже для царской власти необходимость дипломатии – проблема. Этот слой людей нарастал очень медленно и к ХVII веку. И ударом – ХVIII век, где всё заговоры и интриги, где дипломаты – первостатейные люди, ценностная мужская устремленность. И Клавдев всё из ХVIII века впитал и всё наследовал. Впитал классицизм из книг и наследовал сталинский классицизм из устной традиции. Он любил водить нас в главный корпус и там всё с удовольствием объяснял и рассказывал. И про то, сколько метров в высоту и про то, что скоростные лифты, – обо всём с гордостью.
Я пришел в филологическую стекляшку 70-х и меня ужасала циклопичность старого здания, притязающего на древнегреческий канон, на деле бывшим тоталитарным Египтом – повсюду колонны и сидящие скульптуры.
Пронырливость, талейранство Клавдева не знало границ. Такой преподаватель хитрому, добытному, разворотливому студенту – просто клад. И мне, если вдуматься, это было на руку. Но я не смог этим воспользоваться, наоборот, всё испортил. Настроенчество, эмоциональность – плохо с этим сочетались. И с мышлением у меня плоховато – никто этим со мной целенаправленно не занимался. Клавдев – первый, кто объяснял, что делать для овладения профессией. Овладеть не предметом, как демонстрировали своим профессионализмом Квитко и Андрианов, а профессией. Что ждет или может ждать после Университета и защиты кандидатской? И всё давал конкретно – из объявления на улице, из газет, из информации по факультету – что требуется? Например говорил мне, идя в старое здание:
– Тебя ждет три пути. Первый. По телевизору не всё будет три программы – первая, вторая и образовательная, как сейчас. Очень скоро будет много программ и потребуются сценаристы.
Я попробовал прикинуть на себя сказанное. Получается журнализм от писательства, писательский журнализм. Мобильность, всеядность и стаерство – основные ценности. Вряд ли это мое.
– Вы, Аким Петрович, бок будете? – стоя в очереди в столовой, спрашивал Клавдев, непременно подчеркивая имя-отчество.
– Второй путь, – расставляя тарелки на казенном столе, садясь за вышеупомянутый бок и придвигая мне вторую тарелку с боком, – в Приднестровье преподавать в тамошнем Университете ХVIII век хоть сейчас можно. На факультет запрос прошел.
Пия компот, я вспомнил благословенную Молдавию. У них же ХVIII – золотой век. С их Кантемира и у нас всё началось. А какая крепость в Сороках… А холмы и виноградники… Люди, живущие как будто в 50-х годах…Но это значит отказаться от своих текстов. А еще честнее, – вставая и относя грязную посуду – я всю жизнь маменькин сынок и вряд ли на это решусь.