– Но для этого всего, – уже по дороге на свои занятия и ведя меня туда же, – нужны кандидатская, о чем мы говорили, и выучить французский язык. Это пожелание, хотя и настойчивое. Ну а читать по-французски – просто обязательно. Немного. Сносками, цитатами оперативно уметь пользоваться. И не ходить на лекции, которыми вы, Аким Петрович, злоупотребляете, а денно и нощно сидеть в библиотеке, сидеть за своей работой. И четвертое – выучить наизусть биобиблиографический словарь-справочник.
Последнее меня ужаснуло.
– Вот возьмите – был конкурс, – идя по лестницам куда-то, где я не ориентировался, но он, видимо, хорошо знал, – кафедра задалась вопросом – кого послать прочитать лекции на БАМ? Послали Макашина.
Чувствовалось, что это его цепляет до сих пор.
Потом я его спрашивал и по тому вопросу и по этому. И он мне сходу давал обстоятельный и квалифицированный ответ.
А что вы думаете? Филолог – тот, кто на любую классическую тему может без подготовки в течение двадцати минут прочесть лекцию.
Мы вышли из здания и пошли куда-то прочь. Он почувствовал необходимость объясниться и прервал свои диссертационные размышления.
– Вот, – читаю биологам «Русский язык и литературу для поступающих». Потом вновь вернулся к теме – «Мой руководитель – Соколов, встречался со мной два раза в месяц, и мы будем встречаться два раза в месяц и обсуждать вашу работу». Мы вошли к биологам, и беседа прервалась.
Мне бы его благодарить за ротшильдские социальные подарки, а меня это взорвало. Как? Я поступал в Университет для того, чтобы увидеть людей, быть студентом, слушать на лекциях профессоров, тусоваться в конце концов, вдыхать этот воздух интеллектуального возбуждения. А мне предлагается добровольно отказаться от этого всего и сесть в библиотечную келью? Чем же тогда отличается подгороднее одиночество с постылой и невозможность написать книгу от библиотечного одиночества? Там луговая трава за микрорайоном, а здесь побеленный потолок и библиотекарша. Я не был на это способен. Я не только не воспользовался предложенным путем, не только остался при своем мнении ходить на все факультеты, но и сделал две вопиющие глупости. Позволил пригласить его на выставку в музей Пушкина. В последний момент засомневался и передал просьбу через однокурсниц. Из-за этого на кафедре был большой шум, и ему пришлось объясняться, есть ли у него знакомые девочки, которые приглашают его по телефону кафедры куда-то пойти. И второе: решил, что пока термин «стиль» сам не пойму – дальше в работе двигаться не буду. Я не попка повторять за другими.
Клавдев пытался меня переубедить. Я был непреклонен.
Он говорил:
– Усвоение – тоже работа, и еще какая.
Но я уперся. Передо мной лежала громада вычлененного мной материала – сто карточек, которыми я восхищался и гордился. И тема мне подошла – любовная элегия ХУ111 века. И всё это вдруг превратилось в простую учрежденческую письменную болтовню?
Он еще раз пытался мне что-то сказать – мол, пиши, не останавливайся.
Я опять воспротивился, тем более что он настаивал, что всё нормально. «Где открытие?» – раздирал я сам себя. «Где потрясение от него?»
Далее малоинтересно. Я заявил, что буду разбирать с термином «стиль». В одной книге говорилось, что стиль – двусмысловое понятие. С одной стороны – это художественно образующий элемент и относится более к литературе, а с другой – он же – языковой элемент и относится к языку. А мне не хотелось каких-то неясностей. Мне хотелось разложить всё по полочкам, я хотел выдумать все термины сам, чтобы не было двуликого Януса. Я даже не догадывался, что в жизни сплошь и рядом явление выступает для одного с одной стороны, а для другого то же самое – с другой. И это в порядке вещей. Раскладывать все стороны на разные полочки не имеет смысла. Напротив – имеет смысл сказать, что явление имеет многофункциональные проявления. Но признать это я мог только осмыслив, чего я не сумел сделать, а посему привязался к набежавшему на нас курсу стилистики и ее лектору Степанову, надеясь с его помощью понять и внести в курсовую.
Мне бы хотелось, чтобы Андрианов рассказал нам, как он в эпоху тотального атеизма пришел к древнерусской литературе и к Богу. Но я не решался выступить с вопросом, который может задать только ровня. А с нами он дружил, каламбурил, легко подсмеиваясь над собой, по-студенчески, в лестничном кармане на девятом этаже, оккупированном под курилку: «Лежу я напротив университета и только жду – хоть бы по этой стороне кто прошел да залез ко мне в карман пальто и вынул бы нитроглицерин, а все по той, университетской стороне идут, а здесь ни театр Наталии Сац, ни цирк еще не открыты – кто пройдет? Ну, думаю – или замерзну или умру. Рука совсем не работает, достать не могу. Маленький мальчик говорит – бабушка, а тут дядя лежит».