Въехавшие новые соседи догадались, что лучшее место на участке – с подветренной стороны. И расположились здесь, рядом, за изгородкой. И сами, и их собаки. Дедушка хотел было умывальник отсюда забрать – умываешься, а на тебя собаки гавкают, и бревно, на котором писал, хотел унести. Но оказалось, что нам идти отсюда некуда. Если сидеть тихо и разговаривать вполголоса на крыльце, то вполне можно работать. И там, сидя на нижней ступеньке крыльца с мамой, Бади и дедушкой, я поняла, что с Руди – сколько бы я ни хотела – ничего не получится, потому что её в непосредственное общение с детьми не пускают. Потому что она – странная. Её ни на минуту, когда она была у нас, своим попечением не оставляла бабушка.
– Через десять минут тебе уроки делать! Ты это знаешь?
Летом? Уроки? Руди вбегает к нам на участок, бурно что-то говорит, то ли радостно, то ли возбужденно, что-то хватает, например, мою лошадку – голова с палочкой, игрушка такая – говорит, что ей нравится лошадка и убегает к себе. Потом оттуда кричит: «Подружка! Иди скорей сюда! Я тебя с собачкой познакомлю! Ты с ней поиграешь!» Потом опять также бурно вбегает с новой идеей, теперь она хочет с другой палочкой поиграть, потом бросает её и опять убегает.
А где же дружба? А где же сосредоточенность на ней? А где же понимание избранности нас обеих для такого чувства? А где же единение, упоительное и неземное? И защита единения от других – нами обеими. Ничего этого нет. Опять кричит её бабушка: «Десять минут уже прошло! Тебе уроки делать!»
Всё это меня сердит, и я сижу недовольная. Значит, с Руди ничего не будет? Какой ужас! Потом сорок минут Руди отсутствует, она занимается английским языком и даже пропела мне одну строку песенки «джинг белл». Потом она опять прибегает, но только чтобы сказать, что она уезжает, что родители её так заняты, что она должна срочно уехать. Я рассержена. Ничего не будет. А ведь мы соседи, мы наконец-то встретились. Я и не знала, что у соседей есть девочка – ровесница мне. Правда, при встрече она хотела со мной подружиться, а родители упорно звали её домой. Звали, как будто не замечали меня. Как будто я не человек, а привидение, и все знают об этом, но не хотят привидение пугать. Пусть оно само уйдет. Но я же девочка, а не привидение, как я могу уйти? А Руди их не слушалась и всё звала меня на участок. И её родители с большим родительским одолжением сказали ей, что она может поиграть у калитки некоторое время. Но потом обязательно – обязательно! – пойдет домой. Завели её за калитку, а меня оставили на улице. Закрыли калитку и ушли в дом. И мы упоительно поиграли в палочку, которую передавали друг другу как письмо восторженной дружбы через дырочку в сетке.
Наверное, не все из их семьи слышали, что кто-то разрешил нам играть через сетку. Неожиданно вбегает её рассерженная мама и начинает ругать Руди за это.
– Я тебе сколько раз говорила, что играть можно только у окна! Чтобы я тебя всё время видела!
А Руди очень бурно говорит: «Да, мамочка! Да, мамочка!», открывает калитку, и мы несемся на участок, минуя дом и всякие там постройки – шашлычницу, людей, разжигающих под ней огонь, – прямо к качелям. И тут я начинаю показывать, как я могу на них кататься. Но никто не восхищается мной. Мы бросаем качели и просто дурачимся, что мне нравится. И дурачились мы часа два на их участке. Но это не нравится моему дедушке. И так как у меня был мобильник (он всегда со мной), то дедушка позвонил мне на мобильник, и я вернулась домой. А дедушка стал мне объяснять, что бывают особые дети, с которыми благонравные девочки могут общаться один раз – у нее, один раз – к себе приглашать. А если девочку не пускают к соседям, то значит, нельзя и ходить туда, оказываться в роли приживалки или собачки для особого ребенка. Это нехорошо.
– Ну всё? – спросила я дедушку. – Теперь я могу идти? – и я побежала опять на участок к Руди. Но дедушка меня догнал у калитки и сказал, что не такие у нас отношения с соседями, чтоб ходить запросто, кто куда хочет. И вернул меня домой.
На следующий день Руди кричала через загородку: «Подружка! Иди ко мне!», не помня моего имени. Но дедушка уже был подготовлен. Так как он уперся в свое время и не дал сломать сарай, чтоб пропустить соседский забор, то сейчас там образовалось окно. И дедушка, как человек литературный, провел несколько счастливых минут в иллюзии, что он напишет книгу дружбы двух девочек, которым не разрешено встречаться, а они пишут друг другу письма. И эта переписка длится долго-долго, всё лето. И дружба будет большая-пребольшая. Один день – письмо Руди, которое Люся возьмет утром и будет весь день читать, а во второй день она положит ответ, и Руди будет целый день читать письмо. И так он умилился своей придумке, что сказал мне: «Зови к себе через это окошко, пока она не придет сюда. Туда идти невозможно. У нас разные финансовые состояния».