Самое идиотское в этой ситуации было то, что Чезаре почувствовал к Эдмунду какое-то… уважение. Эта глупая отчаянная смелость, самоотверженность, готовность принести себя в жертву… Чезаре давно презирал все это, как нечто, не приносящее пользы, а только одни убытки. Но увидев воочию, он задумался. Что-то во всем этом определенно есть. Что-то странное и немного пугающее. Чезаре давно привык иметь дело с жестокостью, непримиримой враждой, кровью, отсутствием всяческих норм и правил, в его мире их никогда не было. Но встреча с полной противоположностью всего этого несколько ошеломила. Это не укладывалось в его представление о людях и мире в общем и целом. А потому и раздражало, и увлекало одновременно.
Странный омега… Не жалуется, не стонет. На грубость реагирует спокойно. Будто… принимает ее? Бред! Нельзя принимать боль, страдания, не отвечая на них. Тогда тебя просто убьют. Или ты, или тебя. Таков закон, и с этим ничего не сделаешь.
Или можно по-другому?
Разумеется, Чезаре не считал, что все люди живут по этому жестокому закону. Вернее сказать, для всех остальных этот вопрос не стоит так остро. Но в конце концов, все сводится к одному и тому же: или ты, или тебя. Другого не дано. Или ты позволишь себя растоптать, или дашь сдачи и сам уничтожишь противника. Или ты сражаешься со смертью, а иногда и с самой судьбой, или нет. Но тогда и тебя больше нет и никогда уже не будет.
Другого не дано.
Но в таком случае, на какой стороне стоит Эдмунд? Посередине? Но нет в мире середины. Тогда где стоит он? На стороне тех, кого ломают и уничтожают? Не похоже. Несмотря на то, что он ему подчиняется, он не ломается, Чезаре это чувствовал. Он гнулся, но потом упрямо стремился в прежнее состояние.
Значит, он на другой стороне? Но что-то альфа сомневался, чтобы Эдмунд ради развлечения или выгоды стал бы кому-то отравлять существование. Он другой.
И эта его красота… Неправдоподобная, невероятная, ошеломляющая. Чезаре видел на своем пути множество омег и женщин, которые считались признанными красавцами и красавицами своей нации, своего государства. Но Эдмунд был их красивее во сто крат. Но и красота его была другой, какой-то… какой-то… настоящей. Живой. Не как замершая мраморная статуя, такая прекрасная, но такая холодная.
Странный парень. Удивительный.
Отчетливо потянуло тухлой рыбой и морем, мужчина понял, что за следующим поворот находятся доки, а чуть подальше - порт. Ну что…ж … В конце концов, больше делать все равно нечего. В бордели как-то не тянуло. Зачем, если в соседней комнате спит прекрасный омега, которого можно… любить до потери пульса и звона в ушах? Тем более, что шлюхи все одинаковы. Смотрят, говорят, трахаются… Никакого различия.
Чезаре ловко лавировал между снующими людьми, изредка его сильно толкали. Но по большей части люди подсознательно не хотели его даже касаться. И это закономерно. Травоядные животные тоже хищникам на глаза не хотят показываться. Сапоги утопали в грязи по щиколотку, но мужчину это ничуть не смущало. Чего-чего, а грязи он точно не боялся.
Пара шлюх со спущенными до пояса платьями, обнажающими костлявые немытые тела и безнадежно обвисшую грудь, посвистели ему в след, но Чезаре громко их послал. Даже в моменты крайней нищеты до этого он никогда не опускался. Да и кто знает, что бурлит в крови этих… женщин? Какая зараза в них плещется? А правильнее спросить, на сколько процентов они из нее состоят.
Чезаре прекрасно знал, как выглядит жуткая болезнь, от которой тело разлагается еще при жизни, когда куски гнилой плоти отваливаются от костей. Сначала будто осыпается кожа лица, потом гниют хрящи вроде ушей и носа. А потом и все тело покрывается жуткими язвами и черными струпьями, и больные долго и мучительно умирают в агонии. И передается эта дрянь только через постельные утехи.
Нет уж… Он не для того зубами выгрызал свое существование, чтобы вот так швыряться отвоеванной у смерти жизнью.
Мужчина миновал доки где-то через час. Он никуда не торопился, рассматривал корабли. Здесь их сейчас было чрезвычайно мало, все-таки “сезон” в самом разгаре. Это потом, когда наступит зима, все вернутся сюда, на север. Многие торговые пути станут почти пустыми, только на юге также будет бурлить жизнь. Но там промышлять было довольно опасно. Государств много, все они рядом, а в случае чего спрятаться будет негде. Нет там таких островов как этот. Он не был указан ни на одной карте. А на юге каждая миля была нанесена на карту, более того, вся эта земля кому-то принадлежала. Спрятаться негде.
