И все актеры, певцы, музыканты, поэты и композиторы, танцовщицы и юмористы – все должны были отработать положенное количество выступлений в провинциях. Существовали нормы, утвержденные Министерством культуры. Даже народный артист СССР и заслуженный композитор не могли избежать своей участи.
Собирались обычно по двое-несколько, чтоб не скучно было, и отрабатывали норму. Составлялись дружеские тандемы, революционные тройки, ударные бригады и летучие десанты.
Никита Богословский обычно «выезжал на чёс» с композитором Сигизмундом Кацем. Они жили на одной лестничной площадке, выпивали друг у друга на кухне, и вообще оба были из приличных старорежимных семей.
График поездки сколачивался поплотнее, чтоб уж отпахал три недели – и пару лет свободен. Город областной, город заштатный, райцентр сельского типа, по концерту дали, в гостинице выпили – и на поезд, в следующую область.
К концу поездки подташнивает, как беременных. Репертуар навяз. А разнообразить его смысла нет, конечно: все залы разные, им любое в новинку. Буквально: бренчишь по клавишам – а сам думаешь о своем и считаешь дни до дома.
И вот очередной звездный вояж подходит к концу. Печенка уже побаливает, и кишечник дезориентирован тем ералашем, который в него проваливается. Просыпаешься ночью под стук колес – и не можешь сообразить в темноте, откуда и куда ты сейчас едешь.
Последний райцентр, по заключительному концерту – и все. Настроение типа «дембель неизбежен».
– Слушай, – говорит умный Сигизмунд Кац. – У них тут районный Дворец культуры и кинотеатр. А давай: ты первое отделение в Доме культуры, – а я в кинотеатре, а в антракте на такси, меняемся, гоним по второму отделению – и как раз успеваем на московский поезд?
Вообще эта вещь на гастролерском языке называется «вертушка».
– Гениальная идея! – говорит Никита Богословский. – По два концерта за вечер – и завтра мы дома.
Местные организаторы против такой скоропалительной замены не протестовали. Афишу в те времена художник домкультуровский переписывал за пятнадцать минут. А на Богословского всегда больше желающих соберется, его-то песни все знают. Тут Кац как бы в нагрузку идет, второго номера работает. Хотя композитор хороший и человек интересный.
Ну – сбор публики, подъезд, фойе, гул, праздничная одежда – московские композиторы приехали, знаменитости. Стулья, занавес.
«Нет-нет, – говорит Богословский, – объявлять не надо, мы всегда сами, у нас уже программа сформирована, чтоб не сбиваться».
Ну – свет! аплодисменты! выходит! Кланяется: правую руку к сердцу – левую к полу.
– Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор, – говорит Никита Богословский, в точности копируя интонации Сигизмунда Каца. А люди с хорошим музыкальным слухом это умеют.
– Сначала, как принято, несколько слов о себе. Я родился еще до революции, в 1908 году в городе Вене.
О! – внимание в зале: времена железного занавеса, а он в Вене родился, не хухры-мухры.
– Мои родители были там в командировке. А Вена был город музыкальный…
За месяц гастролей они программы друг друга выучили наизусть. И думать не надо – само на язык выскакивает слово в слово.
И Богословский, копируя позы Каца, с интонациями Каца, точно воспроизводя фразы Каца, чудесно ведет программу.
– Но чтобы наш разговор был предметнее, что ли, я спою свою песню, которую все вы, наверное, знаете. Песня военная.
Он садится к роялю, берет проигрыш и с легкой кацовской гнусавостью запевает:
Шумел сурово брянский лес…
Нормально похлопали, поклонился.
Телевизора-то не было! В лицо никого не знали! Не киноактеры же!
– А для начала – такие интересные вещи. Мне довелось аккомпанировать еще Маяковскому. Вот как это случилось…
И он нормально гонит всю программу.
– Когда я служил в музыкантском взводе 3-го Московского полка…
И только за кулисами – администратор помощнику: «Все ты всегда путаешь! Говорил – Богословский, Богословский, я ж тебе говорил, что это Кац!» – «А вроде должен был Богословский…» – оправдывается помощник.
Обычный концерт, в меру аплодисментов, такси – и во второе место.
Антракт. Буфет. Обмен впечатлениями. Второе отделение.
Выходит Кац. Если Богословский – маленький катышок, то Кац – длинная верста с унылым лицом. Неулыбчивый был человек.
И говорит:
– Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор. – И кланяется: правая к сердцу – левая до пола.
В зале происходит недопонимание. Никак недослышали. Настороженность. Глаза хлопают и мозги скрипят.
Кто-то гмыкает. Кто-то хихикает коротко. Кто-то совершенно непроизвольно ржет. Ситуация совершенно необъяснимая. Хотят поправить Каца что он, наверное, Богословский?..
– Сначала, как принято, несколько слов о себе, – добрым голосом Богословского говорит Кац. – Я родился еще до революции, в городе…
– Вене, – говорит кто-то в зале тихо.
– Вене, – продолжает Кац. – Мои родители были там в командировке.
И тогда раздается хохот. Эти родители в командировке всех добили. Хохочут, машут руками и радуются. Командировка понравилась.
