В друзьях у Богословского роилось и слиплось пол-Москвы, и все сплошь народные артисты и заслуженные деятели. И первый поэт страны Константин Симонов, и первый драматург Алексей Арбузов, и первый писатель-международник Илья Эренбург, и главный диктор государства Юрий Левитан. Хотя Левитан прийти не смог по занятости; но на часок Богословский его навестил, у них были свои дела.
В девятом часу народ собирается. Компания избранная и теплая. Сливки общества в интерьере. Кремлевские звезды! – не нынешним проходимцам чета. Пьют, закусывают, рассуждают о возвышенном. Бойцы вспоминают минувшие дни: то взлет – то посадка, то премия – то разнос. Смачные мужские сплетни под стакан: сейчас награды по сговору, а не по заслугам.
– Погодите, – сытно вспоминает Арбузов, – а когда, кстати, оглашение по Госпремиям? Ведь оно сейчас где-то… в среду?
– Да как раз сегодня Комитет по премиям заседал, – говорит Симонов и смотрит на часы. – У меня два года ничего нового, я не слежу…
– А мне в прошлом году первой степени дали, – машет Эренбург.
А настенные часы машут маятником, и Богословский предлагает:
– Без пяти девять… последние известия будут… послушать?
Включает приемник, и он тихо бухтит про выпуск кирпичей и народную самодеятельность.
Часы бьют девять. Никита прибавляет звук. А приемник, как тогда было, большой лакированный ящик, ламповая радиола, верньеры под светящейся шкалой, индикаторный глазок и клавиши. Дизайн!
Подстраивает он волну, щелкает регистром, чтоб речь разборчивей звучала. Сигналы точного времени пропищали. Последние известия. И действительно:
– Внимание. Говорит Москва. Передаем правительственное сообщение.
Металлический тяжкий баритон пророчит и обрушивает информацию катастрофического масштаба. Приговор эпохи оцепенил героизмом дух и пространство. В грозном торжестве гремит гибель богов. Юрий Левитан. Апокалипсис нау. Кто не слышал – не поймет. От его праздничных объявлений дети писались в ужасе. Голос века. Любимый диктор Сталина.
– Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. О присуждении Государственных премий за 1955 год. В области науки: академику, доктору физико-математических наук… – и так далее.
Все слушают. Это имперский ритуал. Иерархия творцов в структуре благоволения власти. Это интересно и показательно. Здесь свои рецепты и приемы, свои законы карьер и падений.
И, наконец, самое интересующее коллег:
– В области культуры. Государственную премию первой степени. Улановой Галине Сергеевне, народной артистке СССР, солистке Большого театра оперы и балета. За исполнение партии Жизели в…
А премий в те времена было много. Государство давало пряник правильным людям. По каждому разделу и подвиду – трех степеней. Что ни год – артисты, прозаики, драматурги и так далее.
– В области литературы. Первой степени. Бубеннову Михаилу Алексеевичу. За роман «Белая береза»…
И суммы были гигантские. Первой степени – 100 000 рублей. Это две шикарные дачи. Второй – 50 000, третьей – 25 000. При зарплате инженера 600 рублей в месяц – это было чем вдохновиться.
– В области драматургии…
Слушают тихо, сделав паузу в сеансе одновременной жратвы. Ревность, любопытство, пожатие плеч: свой цех.
– Государственную премию третьей степени. Губареву Владимиру Александровичу. За пьесу «На подъеме».
В хрустальной тишине – детская неожиданность и одобрительная мимика: реакция зреет.
Губарев бледнеет, стекленеет и вспыхивает, как фонарик. Он розовый, как роза, и алый, как заря. Он временно забыл дышать.
Кто хмыкает, кто кивает, кто показывает большой палец.
Губарев сосредоточенно собирает глаза в фокус и смотрит на Богословского. На Арбузова. На Симонова. Рот непроизвольно разъезжается к ушам, зубы торчат в детской счастливой улыбке. Грудь вздымается.
– Э-э-э!.. – вдохновенно и смущенно говорит он.
А кругом все сидят лауреаты. Они все получали, их ничем не проймешь, в их кругу это дело обычное. Кому обычное – а кому и не очень!
– Я, в общем… ожидал… но не ожидал… можно сказать, – лепечет он в забвении.
Богословский начинает дружески аплодировать Губареву, и все подхватывают. Хлопают по плечам, обнимают и пожимают:
– Поздравляем, брат!
– Ну что же. Давно пора.
– Заслужил! Заслужил… Молодец.
– Но наш-то тихоня, а? И ведь никому ничего!..
Губарев сияет умильными глазами, как удачливая невеста бывшим любовникам:
– Клянусь… не планировал… да ничего я не готовил, знать не знал… не хлопотал… даже не верится!
Наливают фужер, провозглашают за лауреата, ура с поцелуями!
– Нашего лауреатского полку прибыло!
– Эх, да не так, это шампанским надо отметить! Пошлем сейчас.
Коллеги спохватываются – вспоминают:
– Ну что, брат? С тебя причитается!
– Да уж! Двадцать пять косых отхватил, не считая медали. Проставиться положено!
– Конечно, – готовно суетится Губарев. – А как же! Разумеется! Нет, ну надо же, а? Сейчас, сейчас сбегаю! А лучше поехали в «Арагви», а? Или в «Националь»!
– Поздно, – машет Богословский. – Там сейчас уже ни одного столика. Да пока накроют, приготовят. Ты сбегай за деньгами, шофера пошлем, он возьмет.
