Воскресенская чаще всматривалась в сторону уходящего вдаль леса, вид которого позволил ей забыть все эти катастрофические неприятности, случившиеся с нею по дороге. Тогда это казалось невообразимой трагедией, описать которую и целым стишком не удастся, хоть сиди за ним целые уроки не прогуливая! Сколько раз она прокляла весь этот автобус, всю эту дорогу; как же Аня, не церемонясь с выражениями, ругала себя, что согласилась на все это! Но теперь все то, что открылось перед взором Ани, удивительным для нее образом вкладывало в ее сердце нечто новое, ранее не прочувствованное. Воздух — если не пахло навозом — был совершенно иным, не то, что чистым: он был удивительно свежим, и казалось ей, впитавшим запах леса и травы, земли и даже неба. Необыкновенная свобода! Какой простор! Вот бы сейчас, в этот самый момент обернуться в птицу, пусть даже в маленькую серенькую неказистую птичку, и улететь. Расправить крылья, взметнуть и полететь к небу, которое так необыкновенно пахнет свободой и чистой, особой чистотой; чистотой, которая еще не ведала земля.
Аня медленно, с наслаждением вдыхала через нос воздух, чтобы больше прочувствовать; чтобы ощутить все его необыкновенные качества. Пару раз, она, не останавливаясь и вдыхая воздух, закрывала глаза, чтобы зрение не мешало обонять всю свежесть, которая будто бы спустившись с неба соприкоснулась с землей. И здесь, на границе, земля и небо сошлись — радуются союзу. Они ликуют от счастья. Здесь размылись вековые их противоречия.
Непрерывно наблюдая за Аней, вкратце посматривая в ее зеленые глаза, на ее выражение лица, иногда поворачивая голову в сторону девочки, будто бы что-то интересное вдали увидела она, уже изучившая каждые движения и выражения любимицы, не могла не заметить, как преобразилась Воскресенская. Краснова видела, как та сосредоточено, с щепетильной осторожностью вдыхает воздух немного приподняв подбородок; как ее взгляд стал тихим, умиротворенным и даже кротким.
Татьяна Алексеевна испытала счастье, потому что увидела его в глазах Ани. Смешались горечь и радость неисполнимой материнской мечты. Но и горечь эта по своему хороша, драгоценна, ведь Аня здесь, с ней, и девочка молча счастлива; она умиротворена и впитывает в себя нечто чудесное. «Узнать бы, что чувствует она», — мечтала Краснова, а вслед, как на зло, всплывали стыдные, мелочные, всегда заставляющие краснеть ее, слова: «Видела ли хоть раз такой Аню ее мать?»
***
Обогнув деревню, они вышли на дорогу, ведущую к лесной полосе через просторное, покрытое свежей зеленой травой поле, местами выгибающееся в холмах. Рано утром было морозно — трава местами покрылась инеем, — теперь же солнце стало припекать, воздух согревался; Аня расстегнула куртку.
— В лесу приют? — нежным, совсем детским голоском спросила Аня.
— Нет Аня, смотри, — указала она рукой на серую крышу строения, слабо заметную за холмом. — Во-он там, видишь?
Аня на секунду остановилась, встала на цыпочки, задрала голову и сказала: — Ага! Вижу.
Чем быстрее на их глазах вырастал невысокий домик с серой крышей, тем отчетливее доносился лай собак, почуявших запах незнакомых людей. Когда Татьяна Алексеевна постучала в синего цвета ворота, питомцы заголосили во все свои собачьи глотки. Аня стояла в ожидании, необыкновенно широко раскрыв глаза — она оглядывалась по сторонам, проявляя не свойственный ей интерес. Казалось, что Воскресенская всю эту зиму прибывала в спячке, и вот, только недавно проснувшись, ходила сонная, а сейчас, наконец, стряхнула с себя дремоту — стала бодрой, подвижной, живой Аней.
Ворота заскрежетали — открыл молодой парень, который тут же пропустил приехавших внутрь. Он, как и его супруга, которая находится в доме, уже знали, что к ним приедут женщина с девочкой, а потому были осведомлены, что визит этот не в целях присмотреть питомца, но сделать вид, что Татьяна Алексеевна собирается подобрать себе щенка. Устроено же все было только ради Ани.
Парень повел гостей в дом через множество вольеров, между которыми был образован коридор начиная с ворот и заканчивая крыльцом дома. В этом приюте было не много собак — от силу десять. Некоторые вольеры были пустыми, но в одном находились две маленькие черные собачки, которые пытались ровняться голосом с более крупными. В основном, в приюте были дворняги, найденные на улице и привезенные сюда неравнодушными людьми — разноцветные, черные и белые, все еще тощие и уже с отвисающими боками. Одна из собак, не вставая и не поднимая головы, лениво и скучая гавкала, точно для формальностей.
