Я поднес руку к горлу, мне было душно.
— Живо, мой плащ! — приказал я.
— Вы желаете выйти? — с тревогой спросил Джакомо. — Я позову телохранителей.
— Нет, не надо.
— Это неблагоразумно, — заметил Руджеро. — В городе неспокойно. — Он отвел глаза. — Люди никак не могут смириться с тем, что во рвах день и ночь раздаются крики.
Я остановился на пороге:
— Народ возмущен?
— Не то чтобы. Но что ни ночь они пытаются провести выживших в крепость. Из амбаров крадут мешки с зерном. И люди ропщут.
— Каждому, кто будет роптать, двадцать ударов кнутом, — приказал я. — И всякого, кого застанут ночью возле крепости, повесить.
Катерина изменилась в лице; шагнув ко мне, она спросила:
— Не прикажешь ли позволить им вернуться?
— Ох, не начинай! — нетерпеливо бросил я.
— Ты ведь сказал: если я умру, открой ворота.
— Но я не умер.
Я посмотрел на ее заплаканные глаза, на впалые щеки. Почему она так грустна? Почему все они так опечалены? Я готов был кричать от радости.
Я пересек розовую площадь. Ничего не переменилось. Та же тишина, те же лавки с витринами, наглухо закрытыми деревянными ставнями. И между тем все казалось новым, будто это был рассвет — немой и серый рассвет сияющего дня. Я смотрел на красное солнце, подвешенное среди пушистых облаков, и улыбался; мне казалось, я смогу дотянуться до этого огромного, излучающего радость шара. До неба было рукой подать, а сердцем я приветствовал будущее.
— Все в порядке? Ничего нового?
— Ничего нового, — сказал часовой.
Я двинулся по дозорному пути. Скала над холмом была голой; во рвах больше не горели огни, там не осталось ни травинки. «Они все умрут». Я оперся рукой о камень амбразуры; я чувствовал себя тверже камня. Что я отнял у них? Десять лет, полвека. Что такое год? Что такое век? Они родились, чтобы умереть. Я перегнулся через стену. Генуэзцы тоже умрут, черные муравьишки, что суетятся вокруг шатров. Но Кармона не умрет. Она будет стоять под солнцем в окружении восьми высоких башен, становясь с каждым днем все величественнее и прекраснее; она покорит равнину, подчинит себе всю Тоскану. Я всмотрелся в волнистые очертания холмов на горизонте и подумал: там, за ними, есть мир, и сердце мое екнуло.
Прошла зима. Огни во рвах погасли, стоны стихли. С приближением весеннего тепла порывы ветра доносили в Кармону едкий запах падали. Я вдыхал его без ужаса. Я знал, что смертельные испарения, исходившие от рвов, принесут заразу в лагерь генуэзцев. Волосы у них выпадут, руки и ноги распухнут, кровь сделается лиловой, и все они умрут. Когда Карло Малатеста со своей армией появился на гребне холмов, генуэзцы в спешке свернули лагерь и бежали, не дав сражения.
За войском кондотьера тянулись телеги, груженные мешками с мукой, мясными тушами и бурдюками, полными вина. Засияли огни на площадях, в городе запели победные песни. Люди обнимались на перекрестках. Катерина держала на руках Танкреда; впервые за четыре года она улыбалась. Вечером состоялось большое празднество; сидя по правую руку от Катерины, Малатеста пил и смеялся как человек, достигший цели. Я также ощущал жар от вина, растекавшийся по жилам, и радость жила во мне, но она отличалась от той, что испытывали другие, она была твердой и темной, она камнем давила на сердце. И это лишь начало, думал я.
Когда трапеза подошла к концу, я отвел Малатесту в сокровищницу и отсчитал ему условленную сумму.
— А теперь, — сказал я, — не возьметесь ли вы за преследование генуэзцев и захват сопредельных моим землям замков и городов?
— Ваша казна пуста, — с улыбкой произнес он.
— Завтра она наполнится.
С раннего утра я направил в город глашатаев: под страхом смерти каждый горожанин до наступления ночи должен был доставить во дворец все имеющееся золото, деньги и драгоценности. Мне доложили, что многие роптали, но никто не осмелился выказать неповиновение: на закате груды сокровищ наполнили мои сундуки. Я разделил эти богатства на три части: одна предназначалась префекту на закупку зерна для жителей города, другая — суконщикам, чтобы те могли закупить шерсть. Указывая Малатесте на третий сундук, я спросил:
— На сколько месяцев вы можете предоставить ваши войска в мое распоряжение?
— На несколько месяцев, — ответил он, погрузив руки в сияющие драгоценности.
— А точнее?
— Это зависит от того, насколько выгодной будет война, а также от моего доброго расположения.
Он небрежно перебирал драгоценные камни; я с нетерпением смотрел на него: каждая жемчужина, каждый бриллиант были зернышком будущих жатв, крепостью, защищающей наши границы, участком земли, вырванным у генуэзцев; я призвал оценщиков, которые провели всю ночь, подсчитывая мое состояние, и условился с Малатестой о твердой посуточной цене за каждого наемника. И вот я собрал всех мужчин Кармоны на площади у дворца и обратился к ним с речью:
— В ваших домах больше нет женщин, в ваших закромах нет зерна. Давайте же соберем принадлежащее генуэзцам зерно и уведем их дочерей в свои дома.
