Весь город сошел с ума, думал я, выглядывая в окно.
Это началось накануне вечером, когда карета с витыми колонками и плотными кожаными занавесями въехала в город; навстречу ей высыпали тысячи крестьян, ремесленников, торговцев на конях или мулах; под звуки дудок и барабанов, под звон колоколов они добрались до северных ворот города. В таверне рыцарей иоаннитов было полно народу: мужчины, женщины, священники толпились в коридорах и на лестницах. Юнцы, дети и даже люди преклонного возраста вскарабкались на крыши. Когда монах сошел со своего кресла на колесах, его осадила вопящая толпа; женщины бросались на колени и целовали подол его покрытой грязью рясы. Весь день напролет до нас сквозь стены архиепископского дворца доносились их пение и крики. Неистовство продолжалось и субботней ночью. Ораторы, забравшись на бортик фонтана, на стол или на бочку, свидетельствовали о чудесах, совершенных Лютером; трубачи расхаживали по улицам. Из таверн доносились распеваемые с воодушевлением псалмы и звуки драки. Мне доводилось видеть городские празднества: кармонцы пели в дни побед — я понимал, почему они поют. Но что означали эти бессмысленные вопли?
— Что за карнавал! — воскликнул я, захлопывая окно.
Обернувшись, я увидел двоих мужчин, молча глядевших на меня. Они меня поджидали, и, несмотря на дружбу, которую я питал к ним, меня это разозлило.
— Этот человек вот-вот превратится в мученика или святого, — сказал Бальтус.
— Самое естественное следствие гонений, — заметил Пьер Морель.
— Вам прекрасно известно, что я тут совершенно ни при чем, — сказал я.
Когда Карл созвал выборный сейм в Вормсе, я думал, что мы сможем уладить вопрос об имперской конституции и заложить основы федерации, возглавляемой императором. Я был разочарован, когда он заупрямился, возражая против приговора Лютеру, и был особенно раздражен тем, что сейм отказался высказать свое мнение, не заслушав обвиняемого, и потребовал призвать его. Мы теряли драгоценное время.
— Какое впечатление произвел Лютер на императора? — спросил Бальтус.
— Он показался ему безобидным.
— Так и будет, если его не осудят.
— Знаю, — откликнулся я.
В эту минуту повсюду во дворце и в городе шли жаркие споры. Советники Карла разделились на два лагеря. Одни хотели, чтобы еретика выставили из империи, а его сторонников подвергли безжалостному преследованию. Другие призывали к терпимости; они, подобно мне, полагали, что распри церковников неинтересны и что мирская власть не должна брать чью-либо сторону в этих спорах о вере, деяниях и церковных таинствах; они также считали, что Лютер не столь опасен для империи, как папа, занятый обсуждением союза с Францией. Я был склонен согласиться с ними. Но в этот вечер их настойчивость вдруг встревожила меня. Неужто впрямь они с таким беспокойством ждали решения императора — в силу непредвзятости, свойственной разумным, свободным от суеверий людям? Я резко спросил:
— Отчего вы столь ревностно вступаетесь за него? Ему удалось убедить вас?
На миг они наконец смутились.
— Если Лютер будет приговорен, — ответил Пьер Морель, — то в Нидерландах, Австрии, Испании вновь запылают костры.
— Нельзя принудить человека отступиться от того, что он считает истиной, — подхватил Бальтус.
— Но что, если он ошибается? — спросил я.
— А кто вправе решать это?
Я в недоумении посмотрел на них. Они высказали не все, что было у них на уме. Теперь я был уверен: что-то привлекло их в рассуждениях Лютера, но что? Они слишком остерегались меня, чтобы довериться. А я хотел знать. Ночь напролет, пока под моими окнами бушевал праздник, я вновь изучал донесения Иоанна Экка, памфлеты Лютера. Я уже из чистого любопытства полистал его писания и не нашел там ничего разумного; я считал предрассудки римской курии столь же нелепыми, сколь и тот пыл, с коим этот монах пытался их ниспровергнуть. С ним самим я впервые столкнулся лишь сегодня после полудня; Иоанн Экк допрашивал его в присутствии депутатов сейма; Лютер говорил сбивчиво, утверждал, что ему требуется некоторое время, чтобы подготовить речь, и Карл весело бросил мне:
— Похоже, этому монаху не удастся превратить меня в еретика!
Так отчего же столь громко звучали в ночи пьяные голоса? Отчего знающие, рассудительные люди с таким беспокойством ждали рассвета?
