Курфюрсты одобрительно кивнули. У них на уме были лишь собственные эгоистические интересы, они душили своих крестьян барщиной и налогами. Я же хотел, чтобы на земле правили справедливость и разум, я хотел дать людям счастье. И все-таки я повторял вслед за ними: есть лишь одно средство. Будто ни мои мысли и стремления, ни весь опыт прожитых мною веков не имели никакого значения на этой земле. Связан по рукам и ногам. Чудовищный механизм был пущен в ход, каждое зубчатое колесо цепляло следующее, и я был вынужден вопреки своей воле согласиться с решением Фердинанда, которое принял бы любой на нашем месте. Лишь одно средство…
Своей непрочной победой крестьяне были обязаны лишь растерянности и раздробленности сеньоров; едва аристократы оправились и объединили силы, им быстро удалось сокрушить взбунтовавшиеся орды. Так что я отправился в Нидерланды, чтобы оттуда отплыть в Испанию и присоединиться к императору. Я скакал через те же хвойные леса, степи и ланды, что и пять лет назад, когда вез дары Карла выборщикам. Тогда в моем сердце сияла надежда, я думал: я возьму империю в свои руки. Мне сопутствовал успех, я действительно пришел к власти. И что мне ныне было дозволено? Я хотел заново выстроить мир, а вместо этого тратил время и силы на защиту от хаоса, ереси, от людского честолюбия и упрямства; я защищался, разрушая. Я ехал по опустошенным землям. Сожженные села, незасеянные поля; полумертвый скот бродил вокруг испепеленных мыз; по дороге я не встретил мужчин, только женщин и детей с исхудавшими лицами. Все мятежные города, селения, хутора были преданы огню, крестьян привязывали к деревьям и сжигали заживо. В Кенигсдорфе их затравили, как стадо кабанов; чтобы спастись, люди карабкались на деревья, но их добивали пиками и выстрелами из мушкетов; кони топтали упавших. В деревне Ингольштадт были замучены четыре тысячи крестьян; кое-кто укрылся в церкви: эти были сожжены заживо; прочие собрались в замке, прижавшись друг к другу, пригнув головы к земле, избегая взглядов, — они молили о милосердии Господнем; не пощадили никого. И гнев аристократов до сих пор не утих; истязания и расправы продолжались; несчастных крестьян жгли, у них вырывали языки, отсекали пальцы, выкалывали глаза.
— Это и значит править? — спросил Карл.
Кровь отхлынула от его лица, уголок рта дергался. Целых два часа безмолвно слушал мой доклад и теперь, с тревогой глядя на меня, произнес: «Это и значит править?»
В Испании ему тоже пришлось пролить немало крови, чтобы усмирить мятежи. Репрессии продолжались. Каждый день в Валенсии, Толедо и Вальядолиде рубили головы, топор палача пресекал тысячи жизней.
— Терпение, — сказал я. — Придет день, когда мы искореним на земле зло. И тогда мы начнем созидать.
— Но зло сотворено нами, — произнес он.
— Зло влечет за собой новое зло, — сказал я. — Ересь взывает к палачу, за мятежом следует подавление. Все закончится…
— Закончится ли это когда-нибудь?
Весь день он молча бродил по дворцу; к вечеру прямо во время совета он рухнул в нервном припадке; в лихорадочном жару его перенесли в опочивальню. Как прежде, я сутки напролет провел у его изголовья, но слов, способных подать надежду, у меня не нашлось. Положение было тяжелым. Судьба послала нам блестящего военачальника — коннетабля Шарля Бурбонского, который рассорился с королем Франции и предложил свои услуги империи. Но подобное предательство стоило недешево, нам недоставало денег, наши истощенные войска были готовы взбунтоваться; нам также не хватало артиллерии; приходилось опасаться, что нас вытеснят из Италии.
Карл пролежал целую неделю. Вышло так, что он встал и сделал несколько неверных шагов по дворцу как раз тогда, когда во весь опор примчался гонец: французская армия была наголову разбита; от цвета французской аристократии осталась лишь половина; король оказался нашим пленником. Карл не проронил ни слова. Войдя в часовню, он погрузился в молитву. Затем он созвал советников и приказал временно прекратить военные действия на всех фронтах.
Меньше чем через год, 14 января 1526 года, был подписан Мадридский договор. Франциск отказывался от всех прав на Италию, признавал притязания Карла на Бургундию, выходил из антиимперской лиги и обещал Карлу помощь против турок. В качестве гарантии он оставлял заложниками своих сыновей. Карл лично проводил его до Торрейхон-де-Вилано, в нескольких лье от Мадрида. Обняв короля в последний раз, он, отведя его в сторону, сказал:
— Брат мой, полностью ли вы осознаете то, о чем мы договорились? Скажите честно, есть ли у вас намерение исполнить это?
— Я намереваюсь все исполнить, — ответил Франциск. — Если вы удостоверитесь в том, что я повел себя иначе, я соглашусь, чтобы вы считали меня врагом или отступником.
Я узнал об этих словах от Карла лишь на обратном пути, но я заметил очаровательную улыбку, которую французский король адресовал Карлу, видел, как он приподнял свою украшенную перьями шляпу, приветствуя императора широким жестом, потом во весь дух припустил по байоннской дороге.
