Спустя несколько дней Лютер был изгнан из империи. Обнародованный в Нидерландах эдикт запрещал под страхом самых тяжких кар печатать без разрешения главы епархии какие бы то ни было трактаты по вопросам веры. Магистратам предписывалось преследовать сторонников Лютера.
В тот момент, когда был поставлен вопрос о германской конституции, к нашему огорчению, пришлось распустить сейм: Франциск Первый, разъяренный поражением, которое он потерпел при соискании имперского трона, готовился объявить нам войну; в Испании начались волнения, и Карлу пришлось отправиться в Мадрид; он просил меня остаться с братом Фердинандом, которому он доверил управлять Германией. Вынесенный Лютеру приговор не утихомирил кипевшие в империи страсти. Монахи покидали свои монастыри и расходились по деревням, проповедуя еретические учения. Вооруженные банды, состоявшие из школяров, работников, искателей приключений, поджигали дома священников, библиотеки и церкви. В городах возникали новые секты, еще более фанатичные, чем секта Лютера, вспыхивали бунты. В каждом селе объявлялись пророки, призывавшие крестьян сбросить княжеское ярмо, в деревнях поднимались знамена прежних восстаний — белый стяг, где был изображен золотой башмак, окруженный сияющими лучами с лозунгом «Пусть тот, кто жаждет быть свободным, идет к солнцу».
— Тревожиться не о чем, — уверял Фердинанд, — достаточно горстки солдат, чтобы навести порядок.
— Беспорядок, — уточнил я. — Эти бедняги правы: необходимы реформы.
— Какие реформы?
— Вот это и нужно выяснить.
Я не забыл о резне, устроенной кармонскими ткачами, и, желая держать мир в своих руках, первым делом намеревался изменить его экономическое устройство. Однако распределение богатств никогда еще не было столь неразумным, как тогда. Товары стекались в наши порты, весь мир был открыт для торговли, и наши суда доставляли нам отовсюду бесценные грузы, а между тем сельское население и мелкие торговцы бедствовали, как никогда. За фунт шафрана, что в 1515 году стоил два с половиной флорина и шесть крейцеров, приходилось платить четыре с половиной флорина и пятнадцать крейцеров. Фунт хлеба вздорожал до пятнадцати крейцеров; сто фунтов сахара продавалось за двадцать флоринов вместо десяти, коринфский изюм стоил девять флоринов вместо пяти; все продовольственные товары подорожали, тогда как жалованье снизилось.
— Это недопустимая ситуация! — с гневом бросил я созванным мною банкирам.
Они улыбались, снисходительно глядя на меня; это моя наивность вызывала у них улыбки.
— Объясните, — велел я банкиру Мюллеру, — откуда такое бессмысленное повышение цен?
Они заговорили. И я узнал, что нынешняя нищета является результатом развития самой торговли. Золото, которым расплачивались конкистадоры, оплаченное кровью и потом индейцев, проникало в Старый Свет и вызывало повышение цен на все товары. Возникали мощные компании, чтобы снаряжать корабли и захватывать коммерцию; разоряя мелких торговцев, они за несколько лет извлекали из торговли двойную прибыль и даже больше; подобное обогащение вело к обесцениванию продукции сельского хозяйства; серебро дешевело, зарплаты уменьшались, тогда как цены росли. В руках нескольких людей сосредоточились громадные состояния, которые проматывались на приобретение предметов роскоши, а тем временем простой люд подыхал с голоду.
— Нужно обнародовать ордонанс, пресекающий монополии, ростовщичество и биржевые спекуляции, — заявил Мюллер.
Я промолчал. Все князья и курфюрсты Германии, начиная с самого императора, зависели от подобных компаний, у них они занимали без счету деньги под ростовщические проценты. Руки у меня были связаны. Франциск Первый напал на Наварру, Люксембург и Италию; Карлу пришлось начать войну против него, и он умолял меня найти деньги для уплаты войскам: наша судьба была в руках банкиров и крупных негоциантов.
Несколько недель спустя вспыхнул бунт в Форцхейме во Франконии; волнения прокатились по всей Германии. Крестьяне провозгласили братство, равенство, раздел земель, они жгли замки, монастыри, церкви; они убивали священников и господ и делили между собой господское добро. К концу года бунтовщики хозяйничали повсюду.
— Есть лишь одно средство, — сказал Фердинанд. — Надо созвать Швабскую лигу.
Быстрыми шагами он мерил ярко освещенный зал, а курфюрсты, съехавшиеся за помощью, почтительно следили за ним. Их сердца были исполнены такого страха и ненависти, что даже воздух, которым мы дышали, казался мне ядовитым. Там, в селах, крестьяне устраивали иллюминации, водили хороводы и пели хором; они пили вино и утоляли голод; в груди их пылал огонь. Я вспоминал о сожженных домах ткачей, о женщинах и детях, погибших под конскими копытами.
— Бедные люди, — прошептал я.
— Что вы сказали? — спросил Фердинанд.
— Я сказал, что есть лишь одно средство.
