Я выключил радио и сидел, покачиваясь в кресле, а сам все думал о том, почему же это иногда ни один из нас по три-четыре дня подряд не может добраться до города, а в другие дни телефоны вдруг смолкают разом без всякой на то причины. Честно сказать, мы не раз обсуждали такие случаи между собой и советовались, не поговорить ли нам про это с Хитом, но каждый раз решали, что лучше не надо. Он наверняка соображает, что делает, и нам остается только надеяться на его здравый смысл.
Наше положение причиняет нам, конечно, известные неудобства, зато имеет и свои преимущества. Вот уже добрых лет десять у нас в долине не бывало ни зазывал, навязывающих подписку на дешевенькие журнальчики, ни страховых агентов.
Я вылез из палатки на пару часов пораньше, чтобы поработать над моей частью макета, пока Гризи соображает нам завтрак. У входа в палатку меня поджидал Бенни, моя Тень. Тут и там своих людей ждали другие Тени, и зрелище было, если подумать, странным до безумия. Но мы уже не обращали внимания — успели привыкнуть.
Гризи растопил печку, и из трубы над лагерной кухней заклубился дымок. Я слышал, как Гризи гремит сковородками и довольно напевает. По утрам он всегда шумел. И всю первую половину дня шумел и доставал народ, но ближе к вечеру становился тихим как мышка. Тогда он крупно рисковал — прикладывался к окулюсу.
Устройства эти находились под строжайшим запретом. Мак Болдуин, управляющий проектом, шкуру бы с Гризи спустил, если бы узнал про окулюс. Но знал только я. Заметил случайно, и даже Гризи не знал, что я знаю, а я держал рот на замке.
Я поздоровался с Бенни, но он не ответил. Он никогда не отвечал — ведь у него не было рта. Сомневаюсь, что он меня слышал, — ушей ему тоже не досталось. Странные они были, эти Тени. Не каждый день встретишь существо без носа, рта и ушей.
Зато у них был глаз, прямо посреди лица — примерно там, где, по идее, должен находиться нос. Причем такой глазище, что компенсировал отсутствие всего остального.
Дюймов трех в диаметре, он, в общем-то, выглядел не совсем как глаз, потому что в нем не было радужки и зрачка, только пятна света и тьмы, которые вечно перемещались, так что глаз всегда смотрелся по-разному. Иногда он напоминал плошку с неаппетитной жижей, иногда блестел, как линза объектива, а бывало, смотрел тоскливо и одиноко, как смотрят глаза брошенной собаки.
Все-таки Тени были диковинными ребятами. Они напоминали тряпичных кукол, которым забыли нарисовать черты лица. Высокие, сильные и подвижные гуманоиды, причем, как я подозревал с самого начала, вовсе не глупые. По последнему пункту среди нас имелись разногласия, и некоторые до сих пор держали Теней за улюлюкающих дикарей. Только те не улюлюкали — ведь у них не было ртов. Ни ртов, чтобы улюлюкать или есть, ни носов, чтобы дышать и ощущать запахи, ни ушей, чтобы слышать.
Если опираться на чистую статистику, любой бы сказал, что таких, как Тени, существовать не может. Но они это успешно опровергали.
Одежды они не носили. Им попросту нечего было прикрывать. Половых признаков им так же, как и черт лица, не перепало. Тени были бандой тряпичных кукол с огромным глазищем посреди лица.
Зато все они носили одинаковое украшение, своего рода значок их Теневого клуба. На них были тонкие пояса, к которым крепились то ли мешочки, то ли сумки, набитые какой-то мелочовкой, которая бряцала при ходьбе. Никто не видел, что именно в них лежит. Пояса держались перекрещивающимися на груди ремешками, так что вся конструкция напоминала сбрую, а на груди ремешки скреплял массивный драгоценный камень. Покрытый замысловатой гравировкой, камень сиял, как бриллиант, — может, это и был бриллиант, но кто ж его знает. Никому не удавалось рассмотреть его поближе. Только потянись к камню — и Тень исчезала.
Вот именно. Исчезала.
Я поздоровался с Бенни, но он, как обычно, не ответил. Я обошел стол и приступил к работе над макетом.
Бенни стоял у меня за спиной и наблюдал за моей работой. Его, кажется, очень занимал мой макет. Его занимало все, что бы я ни делал. Он ходил за мной, куда бы я ни шел. Не зря же он был моей Тенью.
Помню, был такой стишок: «За мною следом ходит тень, куда бы я ни шел…»[2] Он все время крутился у меня в голове, но я так и не смог вспомнить, кто его написал и что там дальше. Это очень, очень старый стих, я помню, что читал его еще ребенком. Закрыв глаза, я легко мог представить картинку из той книжки, яркую и красивую: мальчик в пижаме поднимается по лестнице со свечкой в руке, а по стене за ним следует его тень.
Мне было приятно, что Бенни так интересуется моим макетом, хоть я и понимал, что это ничего не значит. С той же увлеченностью он смотрел бы, как я перебираю гречку.
Я очень гордился макетом и угрохал на него до неприличия много времени. Даже выцарапал свое имя — Роберт Эмметт Дрейк — на гипсовом основании, и вообще несколько увлекся.
