— А нам надо переходить к более активным действиям, — рассуждал вслух майор Шорин. Речь шла не о наступлении, разумеется, а о разведывательных поисках, о рейдах и налетах на отдельные гарнизоны, штабы, узлы связи и склады во вражеском тылу.
В один из августовских вечеров произошло нечто необыкновенное. Мне было объявлено, что я иду в разведку в составе группы лейтенанта Григорьева. Того самого Бори Григорьева, в своем отношении к которому я еще не успела разобраться. Догадывался ли он о чем-нибудь? Думаю, что не догадывался.
Перед выходом в разведку тщательно перебирала я содержимое своей санитарной сумки, подгоняла ремень трофейного автомата, подаренного мне курсантами. Когда же лейтенант Григорьев стал проверять нашу готовность к выполнению боевого задания, у меня даже ладони вспотели от страха. Больше всего я боялась, что он найдет какой-нибудь изъян, и он действительно нашел:
— С затвора масло снять, не на склад отправляетесь! — твердо сказал Борис.
Наша большая группа вышла на задание перед рассветом. В ночной темноте лесная дорога показалась мне мрачным туннелем. Еле-еле различая силуэт впереди идущего, я старалась, как и он, ступать бесшумно. Кажется, это у меня получалось. Во всяком случае, лейтенант Григорьев не сделал мне больше ни одного замечания. Нервное напряжение было так велико, что чувство времени и расстояния притупилось. Когда поступил приказ лечь и замаскироваться, мне показалось, что мы все еще находимся где-то недалеко от своего штаба.
Быстро светало. Облачное небо и сырой ветерок предвещали серый день. Силуэты домов деревни Большое Жабино, возле которой мы находились, проступали перед глазами, как изображение на фотобумаге. Вскоре мы увидели возле домов множество повозок и фургонов, автомашин и зачехленных пушек.
Первых вражеских солдат мы заметили часа в четыре утра. Это был, по-видимому, кухонный наряд. Немцы двигались лениво. Они потягивались, кашляли, закуривали. Нам хотелось захватить в плен хотя бы одного из этих полусонных солдат. Кто-то шепотом сказал об этом лейтенанту Григорьеву, наносившему на карту обстановку. Борис, как бы разговаривая с самим собой, еле слышно пробурчал:
— Пожалуй, ни одна сонная тетеря в нашу сторону не пойдет. А в деревню мы сможем зайти только ночью…
«Ничего себе! — подумала я. — Ждать целый день, лежа на сырой земле. И разговаривать нельзя. Это уж слишком». Беспокойство не покидало меня. Все время казалось, что мы плохо замаскированы, что фашисты вот-вот заметят нас. Я попыталась сообщить о своих подозрениях лейтенанту, но он только сердито цыкнул на меня. Больше я разговор не возобновляла. Приказ есть приказ.
Когда наступила темнота и Григорьев дал команду встать, я с большим трудом поднялась из укрытия. Онемевшие ноги отказывались повиноваться. Мы двинулись по направлению к деревне. Моросил мелкий дождик. Где-то далеко, под Гатчиной, ухали пушки. Как я ни всматривалась в темень, мне удавалось разглядеть лишь силуэт лейтенанта, шедшего передо мной. Курсантов не было видно и слышно.
Вдруг мое ухо резанул гортанный говор двигавшихся на нас людей. Они появились внезапно из-за поворота дороги. Это был, видимо, фашистский патруль. Солдаты громко разговаривали. Они проходили мимо нас буквально в нескольких шагах. Я готова была провалиться сквозь землю.
Когда немцы отдалились, курсанты окружили лейтенанта. Он приказал всем залечь у дороги и дожидаться возвращения вражеских солдат. Шепотом Борис подавал короткие команды, и курсанты один за другим исчезали в серой тьме. Мне Григорьев сказал: «Будешь рядом со мной».
Время тянулось, а вражеский патруль так и не возвращался. Еле слышным пощелкиванием и посвистом лейтенант вызвал к себе курсантов Годованика и Фролкова. Через несколько минут они снова исчезли во тьме, Тогда лейтенант подозвал меня:
— Видишь силуэт большого дома за прудом?
Я кивнула.
— Мы идем с тобой к этому дому. Ребята там уже ждут нас. Пошли…
Мы двинулись по берегу обширного пруда. Шли, медленно и осторожно огибая его черное зеркало. Вдруг Борис крепко схватил меня за локоть, притянул к себе.
— Смейся!
Я, что называется, опешила.
— Ты что?.. В-вы что?..
— Да смейся же, говорю тебе! — зло прошептал он. — Но так, чтобы часовой услышал и поверил, что ты смеешься!..
Только тут я заметила, что возле черной громады дома то в одну, то в другую сторону движется какой-то огонек. Это ходил, покуривая, немецкий часовой. Как позже выяснилось, лейтенант ориентировался по огоньку его сигареты.
— Смейся!..
Я выдавила из себя что-то, отдаленно похожее на смех. Григорьев одобрительно коснулся моего плеча. Меня била дрожь. На ногах, казалось, висели чугунные гири.
Часовой испуганно вскрикнул: «Хальт!» Лейтенант Григорьев что-то сказал ему по-немецки. Тем временем Ханыкин, Парамонов, Годованик и Фролков, подкравшиеся с другой стороны дома, сняли часового.
Лейтенант бросился вперед. Я последовала за ним.
— Охраняй вход, — на ходу сказал он. — Никого не впускай и не выпускай. Стреляй, если что…
