Со своей большой санитарной сумкой торопливо пробираюсь по траншеям. Курсанты лишь мельком косятся на меня. Сегодня не до шуток и не до разговоров. Ребята внимательно следят за противником и немедленно пресекают его попытки приблизиться к нашим позициям. Над траншеями висит нудный осенний дождь. Его пелену то и дело пронизывают трассирующие пули. Слышится их характерный посвист. Иногда на бруствере вскипают земляные фонтанчики. Я уже привыкла к ним, но все же стараюсь без необходимости не высовываться из-за земляной стенки. Уши закладывает от залпов, от пулеметных очередей. Время от времени перед нашими окопами раздаются взрывы гранат.
Неожиданно путь мне преграждает земляная пробка: угодивший прямо в траншею снаряд разворотил ее. За кучей земли образовалась большая воронка, уже заполненная водой. Что делать? Хочешь не хочешь — приходится выбираться из траншеи и ползти поверху, рядом с ней. А пули продолжают посвистывать. И одна из них (это выясняется позже) оставляет на моей санитарной сумке, увы, не первую слегка обгоревшую метку — дырку с рваными краями.
Кубарем скатываюсь в траншею, бегу по чавкающей жиже и вскоре нахожу Страдымова. Он стоит рядом с курсантом Маковкиным. Тот и другой спокойно, прицельно посылают пулю за пулей в невидимую мне цель.
— Что у вас тут?..
Страдымов на одно мгновение поворачивается ко мне:
— Там Дробота и Панина крепко поцарапало. Пойди, помоги им.
Сказав это, Александр снова припадает щекой к прикладу винтовки. Гремит выстрел, и он как бы ставит точку, завершая наш разговор. Метрах в пятнадцати от Страдымова я нахожу курсанта Голуба. Он ведет огонь из одиночного окопа, причем куда-то в сторону от основного направления стрельбы, — видимо, гитлеровцы пытаются обойти отделение. С завидным самообладанием бьют по врагу курсанты Полынько и Герасименко.
Дробота и Панина я нахожу в блиндаже. Ранены ребята тяжело: Николая Панина осколок ударил в грудь, на теле Дробота несколько рваных ран. Обрабатывая их, я произношу слова ободрения, а сама ужасаюсь тому, что вижу, и думаю о сложности эвакуации этих ребят. Придется возвратиться за ними, когда стемнеет. Другого выхода нет.
Впрочем, до наступления темноты мне пришлось побывать в отделении Страдымова еще раз: вскоре ранен был сам командир. Гранатные осколки оставили множество кровоточащих отметин на его руках и ногах. Но отделение Александра Страдымова победило в бою, который оно вело. Курсанты Полынько, Герасименко и Голуб уничтожили последнего гитлеровца из числа тех, которые пытались окружить отделение.
— Хорошо еще, что эти игрушки, — так пренебрежительно говорил Страдымов о немецких гранатах, — разорвались возле меня в конце боя. Дрались-то мы тут впятером… А саранча фашистская лезла и лезла… Как думаешь, Вера, долго мои царапины заживать будут? — Он поглядывал на свои израненные ноги и руки так, будто их всего лишь поцарапала кошка. Я понимала, что запальчивость раненого скоро пройдет, что в конце концов он почувствует сильную боль. В глазах Александра уже загорался лихорадочный блеск. Надо было спешно отправлять его вместе с Дроботом и Паниным в медсанбат.
Пятеро курсантов уничтожили тогда на подступах к своим окопам несколько десятков атаковавших их гитлеровцев. Страдымов был награжден за этот бой орденом Красной Звезды, курсанты Голуб и Маковкин — медалями «За боевые заслуги».
Судьба снова свела меня с Александром Страдымовым много лет спустя после войны. Он успел написать мне только одно письмо. На второе мое письмо в Саратов, где он жил, я получила ответ от его жены. Это было печальное известие: не стало еще одного нашего славного фронтового товарища, полковника милиции Александра Страдымова…
А я и теперь, когда вспоминаю о нем, вижу его молодым. И вижу окоп, в котором перевязывала его. И вижу бой, тот трудный бой 22 сентября 1941 года.
Великолепно действовал в том бою также Дмитрий Годованик. Этого курсанта хорошо знали во всех ротах. Товарищи по службе ценили его необычайную силу, незлобивый, веселый и решительный характер. Мне не раз случалось бывать с ним в разведке, доводилось видеть его под огнем. Дмитрий был воистину бесстрашным человеком. И это еще раз подтвердилось в бою, о котором я рассказываю.
Гитлеровцы упорно атаковали позиции взвода лейтенанта Григорьева, под началом которого воевал Годованик. Курсанты оборонялись отчаянно, но несли ощутимые потери. По позициям взвода вели огонь вражеские минометы, установленные в ложбине, недоступные для обстрела из наших окопов. Чтобы стрелять по ним, нужно было подняться значительно выше бруствера траншеи. А это казалось невозможным.
