Когда Он в очередной раз приехал в Познань, она неожиданно появилась на Его лекции. Вечером Он пригласил ее на ужин в ресторан «Меркурий» — других ресторанов Он в Познани не знал. Несмотря на свои частые визиты в Познань, в ресторане в этом городе Он был только однажды — после подписания контракта с университетом. Он помнил, что там подавали отличный французский луковый суп, столы были застелены невыразимо белыми скатертями, Ему понравилось вино, а в зале ненавязчиво играла живая фортепианная музыка.
В тот вечер они не разговаривали ни о математике, ни о философии. Она рассказывала Ему о крушении своей семейной жизни с закомплексованным, испуганным мужчиной, который хотел по причине патологической ревности запереть ее в глуши, в уединенной избушке лесника, без интернета, как цветную редкую канарейку в клетке. О своем побеге на два года в маленький городок в Непале, где она приходила в себя, работая волонтеркой в приюте, и о живописи, которая спасла ее от депрессии после развода и которую она обожает. О возвращении в Польшу, по которой она «зверски тосковала», но в которой никто ее по-настоящему не ждал. О своем «новом рождении» в Познани. О мучительных поисках работы, квартиры, друзей и о неожиданных приступах минимализма, которому она научилась в Непале.
Он оставлял ее на некоторое время одну и выходил на улицу покурить. В какой-то из этих выходов Он остановился у стойки регистрации отеля и оплатил номер на одну ночь. Расплачиваясь в ресторане по счету, спросил официантку, нельзя ли им забрать открытую бутылку вина с собой в Его номер. В лифте Он взял ее за руку. В номере она подошла к окну и задернула шторы. На ней было длинное цветастое платье с рисунком в виде подсолнечников с картин Ван Гога, застегнутое на маленькие, обшитые оранжевой тканью пуговки. Он дрожащими руками, стоя у нее за спиной, расстегивал эти пуговки одну за другой. А когда расстегнул все, она сама стянула его с плеч. Когда платье упало на пол, она повернулась к Нему лицом и улыбалась своими огромными, удивительными глазами.
Потом Он, обнаженный, стоял у открытого окна и пил из початой бутылки вино и курил сигарету, она, одетая в Его голубую рубашку, стояла в углу комнаты и рисовала ручкой на листке бумаги, которую нашла в гостиничной папке, Его портрет. Утром, когда Он проснулся, ее в номере уже не было. А листок с портретом Он и сегодня хранит в ящике стола в институте. На следующий день Он вернулся в Берлин. Она написала Ему через неделю. Прекрасное письмо о любви. Он это проигнорировал. Он пригласил ее в свой мир, впустил ее туда — и тут же выгнал за дверь…
Наталья. Сентиментально-романтичная и безусловно рациональная. Деликатная и хрупкая — и безоглядно твердая. Молчащая или щебечущая без перерыва. Стыдливая, иногда прямо-таки викториански целомудренная — а в другой раз не ведающая никаких границ развратная гетера. Покладистая и ищущая любой ценой компромисс — или совсем наоборот, властная и упрямая, непоколебимая в своих суждениях и решениях. Эта ее амбивалентность вела к тому, что только одно в ней было неизменно: она всегда была совершенно непредсказуема. Джоана была совершенно права, когда говорила, что ее кузина Наталья была «какая-то такая, ну вы понимаете, такая, как бы всегда двойная».
Но все-таки, думал Он, пытаясь развязать узел шнурка, которым была завязана коробка, вся эта история со случайной медсестрой в отделении амстердамской клиники, куда Он попал так же случайно, связанной с очень близкой Ему в свое время, но тоже совершенно случайно встреченной Им на жизненном пути женщиной, эта история все-таки совершенно необыкновенная, если не мистическая.
