Это было, когда Он еще жил с Юстиной. И еще ездил с лекциями в Познань. Однажды Его пригласили выступить с лекцией в так называемое «научное кафе». Хозяева кофейни, пожилая супружеская пара: она — архитектор, а он — профессор нейробиологии, вернулись в Польшу после тридцати лет эмиграции в Канаде и решили, что будут вот так, весьма своеобразно, популяризировать науку. Свободная атмосфера кофейни, экран, компьютер — и вот в таком антураже наука подавалась как вкусный десерт. Доступно, без давления, без устрашающей научной терминологии, весело, увлекательно — и при этом со всем уважением к науке. Они относились к своему делу страстно, профессионально, вкладывая свои деньги, и организовали у себя в кофейне что-то вроде популярного в Америке, Австралии и Западной Европе и совершенно неизвестного в Польше Science Slam[33]. Ему очень понравился этот формат. Когда хозяин кофейни лично обратился к Нему с просьбой принять участие со своей лекцией в этом научном турнире, Он ни секунды не колебался. Кроме того, конкуренция с другими добавляла элемент своего рода вызова, что Ему очень всегда было свойственно. Люди пьют кофе или вино, едят чизкейк или теплую шарлотку с мороженым — и слушают тем временем интересные рассказы о космологических границах Вселенной, о непослушных бозонах Хиггса, опасных ловушках Литернета[34] или совершенно неожиданных применениях гармонического анализа, например в предсказаниях морских приливов или оценке чувственности женского голоса.
После рассказа об этом самом фурье-анализе, потому что это все-таки трудно было назвать лекцией, Он курил сигарету перед кофейней. Рядом с ним стояла коротко стриженная, худенькая блондинка в очках. Она робко подошла к Нему и насмешила Его, сказав: «Вот уже тридцать лет, то есть с самого рождения, меня зовут Натальей». Сразу после этого в беседе она сослалась на понятие гармонии в философии. Они провели целый вечер вместе. Она окончила математический факультет университета в Торуни, «потому что там преподавал Ингарден[35], а кроме того, это было ближе всего к ее маленькой Тухоли, где она родилась», а потом — философский факультет, «так, больше из каприза», здесь, в Познани. Она рассказывала очаровательные истории из области соединения этих наук. Он и не думал, что в философии было и есть столько математики. И столько философии в математике. Она очаровала Его своей эрудицией. И при этом у нее было великолепное чувство юмора. Она умела с невероятным сарказмом и интеллигентной иронией высмеять свои собственные недостатки и комплексы. Ее глаза, когда она смеялась, становились еще больше и еще ярче блестели. Прекрасно. А еще, когда она взрывалась смехом, ее грудь, непропорционально большая для ее худенькой фигуры, поднималась вверх и натягивала туго платье. Ему очень нравилось на нее смотреть, когда она смеялась. По разным причинам…
В течение двух месяцев после того вечера она написала Ему несколько десятков писем. Некоторые были настоящими научными статьями. Если бы их собрать и подредактировать — мог бы получиться великолепный учебник философии для всех, кто боится философии. В текстах этих писем встречались иногда стихи, которые она за последнее время прочитала и которые ее взволновали, между строк она очень осторожно говорила о своих печалях и желаниях, добавляла совсем чуть-чуть эротики, иногда прикладывала свое фото. В какой-то момент в этих письмах появился мотив одиночества и брошенности. Сначала — в общем, философском или даже литературном контексте, а потом все более явно она говорила о своем одиночестве. Она не хотела жить одна, без мужчины, и внятно об этом сообщала. Она хотела любить и быть любимой. С одной стороны, как бы иронизировала над романтической любовью, которая, по ее мнению, в Польше возведена чуть ли не в ранг святыни, а с другой — именно о такой любви мечтала и была к ней готова.
Он ей отвечал, комментировал, иногда утешал. Интересовался ее жизнью, ее делами, ее работой, ее настроением. Чаще всего писал ей ночью, часто — под утро. В припадке острой афазии, когда она Его спросила напрямую, чувствует ли и Он себя одиноким, назвал свое состояние «чем-то средним между неудовлетворением и эмоциональной пустотой». И даже не вспоминал, когда писал ей ночами, что рядом, за стеной, спит Юстина. Женщина, с которой Он живет и спит несколько лет. Правда, писал Он в пустой комнате, и в целом тогдашнее состояние своих отношений с Юстиной Он описал довольно точно. Это была в общем-то правда, которая, однако, при этом была совершенно не правдивым ответом на ее вопрос и могла посеять в ней надежду, что именно она сможет эту пустоту заполнить. Классическая афазия в Его подлом стиле…
