Прощаясь, она дала мне большую плоскую коробку. Перевязанную крест-накрест бело-оранжевой широкой ленточкой. Она попросила меня, чтобы я сохранила эту коробку до вашего пробуждения и ее вам показала. Это от нее подарок. А в самом конце попросила меня, чтобы я ей позвонила, когда вы очнетесь. Или когда… уйдете. Так она выразилась.
…Она замолчала и снова села, выпрямившись, сложив руки на коленях. Снова с официальным видом, с высоко поднятой головой. Он смотрел на нее. Потом взял ее за руку.
— У вас ее глаза, — сказал Он. — Или у нее — ваши.
— Наталья знает, что?.. — спросил Он.
Она прервала Его на полуслове:
— И вот как раз к сути вопроса. Знает. Я ей позвонила вчера утром. Хотя не должна была. Это нарушение правил и законов нашей клиники.
— Вы меня простите? — спросила она тихонько после паузы.
Он только покивал головой, не в силах понять, о чем она говорит. За что Он должен ее прощать? Почему информация о Его пробуждении — это такая тайна?
— Вы мне рассказали нечто необыкновенное. Очередной раз за время моего здесь пребывания, вернее, с момента моего пробуждения, потому что те шесть месяцев спячки — это просто провал без следа воспоминаний, в очередной раз я сталкиваюсь с невероятной человеческой добротой. Да не только потому, что Наталья вас тут встретила. А вообще — с добротой вообще.
— Что я должен вам прощать? — спросил Он, глядя ей в глаза. — Я могу вас только благодарить. Еще и еще раз. Слышите? И я благодарю вас! Я чувствую очень большую благодарность.
Они посидели в молчании некоторое время. Он опустил голову на подушку и, глубоко вздохнув, посмотрел на зеленые линии на экране монитора.
— Наталья здорова? Она счастлива? Рисует ли еще? Вы мне напишите ее номер телефона? — спросил Он.
Она не отвечала. Он услышал громкий писк, исходящий из лежащей на постели рации. Увидел, как она вскочила встревоженно со стула и схватила рацию. Выбегая из палаты, она вдруг остановилась, вернулась, подняла с пола бумажную сумку, прислоненнную к стене, и всунула Ему в руки, с улыбкой воскликнув:
— Совсем забыла, зачем, собственно, мучила вас своей этой ночной исповедью!
Он положил неожиданно тяжелую сумку перед собой на одеяло и вытащил из нее светло-коричневую плоскую коробку. Он иногда забирал с почты подобные коробки, когда их нестандартные размеры не позволяли положить их в почтовый ящик в подъезде. Чаще всего в них были настольные рекламные календари от фирмы и института, с которыми Он сотрудничал. Эта коробка была таких же примерно размеров, только немного потолще. Перевязанная цветным, сплетенным из ленточек шнурком с брошкой в середине. На боку коробки прочитал написанные фиолетовым маркером свою фамилию и инициалы. Он сразу узнал характерный почерк Натальи — только она умела так красиво писать. Каждая буковка, каждый крючочек, точка, запятая, даже хвостики у букв были скорее нарисованы, чем написаны. У Него в ящике письменного стола в институте до сих пор хранилось несколько писем от нее. Написанных так, как будто она не просто старательно выписывала каждое слово, но с пиететом выводила каждую буковку.
Иногда, но только по Его просьбе, она, обнаженная, садилась верхом на Его бедра и пальцами писала на коже Его спины и ягодиц, а Он должен был отгадывать, какие слова она написала. Когда Ему удавалось отгадать больше восьми слов из двадцати, Он получал долгожданную награду. Но чаще получалось так, что Наталья меняла условия и хватало одного-единственного отгаданного слова…
С самого первого дня знакомства у Него было ощущение, что в этой женщине живут две совершенно разные Натальи.
