Ее квартира на втором этаже была не меньше, чем Его берлинская. Но под самой крышей. С толстыми, скошенными стенами, что создавало впечатление тесноты. Только в кухне Он мог стоять, выпрямившись в полный рост. Посредине комнаты стояла незастеленная деревянная кровать. Рядом с ее изголовьем, с обеих сторон, на скрипучем полу из неровных досок с сучками громоздились стопки книг.
С одной стороны от входной двери стоял буфет, сделанный из такого же темного дерева, как и кровать, на нем мерцал экраном компьютер. С другой — стоял узкий, выкрашенный черным диван. Все свободное место на стенах занимали книжные полки, между которыми висело несколько картин, написанных маслом, без рам.
— Слушай, я могу тебе приготовить капонату или пармиджану[38]. Если ты, конечно, хочешь. Подозреваю, что в гостинице вас истязают, пытаясь познакомить с типичной сицилианской кухней, да? — говорила она, торопливо заправляя постель.
— А еще у меня есть кастрюлька бигоса. Мне Габи подарила. Она делает бигос почти так же хорошо, как я, — добавила она, иронически улыбаясь.
— Я помню, что мой бигос тебе всегда нравился. Ты ведь еще никогда не ел бигоса на Сицилии, правда? — спросила она, глядя Ему в глаза.
— Бигос? Да! Но откуда ты, черт возьми, знала?! — воскликнул Он с усмешкой.
— Помешивай его время от времени, не сожги! А книжки потом посмотришь, я же вижу, что уже у тебя глаза загорелись. Пойду в душ. Может так быть? — Она поставила эмалированную кастрюльку на конфорку электрической плиты.
Из ванной она вышла, обернувшись белым купальным полотенцем. Он стоял у плиты, послушно крутя деревянной ложкой в кастрюле с бигосом. Из черного шкафа, стоящего прямо напротив Него, она вынула клетчатую фланелевую рубашку. Стряхнула с себя белое полотенце, которое упало на пол, к ее ногам. И какое-то время стояла перед Ним совершенно обнаженная, расстегивая пуговицы на рубашке. Почему в тот момент это не казалось Ему чем-то странным, удивительным, неестественным или бесстыдным. Конечно, прошло много времени, но ведь они когда-то, в их время, познали наготу друг друга, перешли уже все границы начального стыда. И Он был уверен, что Наталья думает так же. И несмотря на это, Он чувствовал себя как когда-то, когда подростком стоял с дружками на крыше дворового сарая и подглядывал, как моется старшая сестра одного из них. Даже то возбуждение, которое Он испытывал, было точно такое же. Внезапное и неконтролируемое.
Краем глаза Он косился на ее грудь, не переставая мешать ложкой содержимое эмалированной кастрюли. Заметил небольшую, сине-красную татуировку внизу ее плоского, все еще бронзово-загорелого живота, прямо над лобком — в «их» время этой татуировки не было. Он великолепно помнил эту часть ее тела — столько раз ее там целовал. У нее точно не было этой татуировки. Вдруг она повернулась к нему спиной и наклонилась, чтобы достать лежащие на дне шкафа спортивные штаны. Он уставился на ее бедра, а сразу потом — на ямку над ягодицами, на то место, где кончается спина. Она часто просила Его, чтобы Он если не целовал, то хотя бы дотрагивался языком до этой ямки и выдыхал теплый воздух на нее. Он помнил, как вставали под Его дыханием нежные светлые волоски, покрывающие ее кожу в этом месте, помнил и ее тихие стоны и дрожь, охватывающую все тело, а иногда — и громкий вздох и крик, заглушенный подушкой. Помнил и ее шепот, когда она поворачивалась на спину и, глядя Ему в глаза, говорила: «Ну же, входи…»
Она надела узкие штаны, завязала клетчатую рубашку на животе и велела Ему сесть за стол. Точно так же, как когда-то в Познани. Она всегда приказывала Ему, изображая грозный голос капрала. Чтобы оторвать Его от компьютера. Ну, в том числе. Но главное — чтобы не остыло то, что она приготовила для Него. Чтобы Он поел горячего. Как любит. В пустую бутылку от вина она вставила белую свечу, зажгла ее и поставила в центр стола. Потом из буфета достала фарфоровую миску и наполнила ее дымящимся бигосом. Рядом поставила две белые тарелки и деревянную корзинку с порезанным хлебом.
— А хлеб наш. Польский. В Таормине есть русско-польско-хорватско-чешский магазин. Но вот хлеб там продается только польский. Из Познани ты всегда ехал или летел в Берлин с польским хлебом в чемодане. Помнишь?
Она сидела молча, задумавшись над своей пустой тарелкой, и смотрела на него. Затем заговорила:
