Они прошли городок Рейкьявик вдоль и поперек меньше чем за час. Он был так увлечен разговором с Миленой, что, откровенно говоря, мало что помнит об этом Рейкьявике. Разноцветные низкие деревянные дома, грязные лужи — в которые Он постоянно попадал — растаявшего снега, атмосфера маленького провинциального города и необычное здание концертного зала и конференц-центра: футуристичное, монументальное и в то же время прозводящее впечатление легкости и воздушности, пересекающиеся параллелепипеды и пирамиды, сделанные из стеклянных панелей, выточенных по образцу шестиугольных базальтовых столбов[43]. Милена обязательно хотела войти внутрь. Она так долго уговаривала и убеждала молодого охранника, что в конце концов он провел их через одну из дверей в главный концертный зал. Они вошли в гигантский зал, напоминающий эллиптичный неф какого-то современного, монструозного храма. Ряды прожекторов, подвешенных под красным потолком, три ряда балконов и лож. Все в красных тонах. Как и пол главной сцены. Аскетичные, темно-красные кресла перед сценой и на балконах. Явно впечатленная Милена торопливо сбежала по лестнице к сцене и уселась в одном из средних рядов. Он не отходил от двери. В какой-то момент она повернулась к нему и начала говорить об операх, которые хотела бы услышать еще раз. Прямо здесь. Акустика в зале была удивительная — несмотря на расстояние между ними, Он отлично слышал каждое слово ее монолога. Она в течение получаса, не останавливаясь, рассказывала Ему взволнованно о композиторах, солистах, сценах, оперных сценах, стилях, трендах, оперных скандалах, своих воспоминаниях и впечатлениях от концертных залов, о своем двойственном отношении к Вагнеру, которому не могла простить нацизма и антисемитизма, но которым, с другой стороны, восхищалась и о недооцененности которого страстно спорила со своим профессором во время учебы в музыкальной школе в Гданьске. Она цитировала отрывки из либретто к операм, называла даты предпремьер и премьер, фамилии композиторов, дирижеров оркестров, названия произведений. Ему даже показалось в какой-то момент, что она сейчас сорвется с места, выбежит на сцену и начнет петь какую-нибудь арию Пуччини. Он слушал ее, стараясь одновременно мысленно упорядочить, как-то разложить по полочкам, свести воедино два крайних, совершенно противоположных впечатления об этой женщине: с одной стороны — очень распутной, фривольной, демонстрирующей свою сексуальность и провоцирующей, рафинированной, хитрой и самоуверенной на грани хамства самки, а с другой — мелодраматичной, сентиментальной, романтичной, нежной, хрупкой, ранимой, мечтательной и готовой плакать настоящими слезами над судьбой наивной Гальки из оперы Монюшко, брошенной, поруганной и обманутой. Причем обе эти противоположности находились в теле женщины, которая не выносила Стриндберга, ибо, по ее словам, «почти все, с точки зрения психологии, он в своих пьесах украл у гениального Чехова».
Он думал и о том, как сильно и как несправедливо мужские стереотипы влияют на восприятие и сортируют женщин по тесным ячейкам, за рамки которых тем никогда уже, возможно, не удастся выйти. Он ведь тоже поместил Милену в такую ячейку с надписью: «Неплохая задница на раз или два, но о Достоевском с ней не поговоришь». Если бы она не выглядела так, как выглядела, то Он, возможно, по причине хорошего воспитания и солидарности с землячкой подвез бы ее на машине из аэропорта в отель в Рейкьявике, но точно не затащил бы к себе в номер, выслушав эту наивную сказку о лифчике, который она не может якобы расстегнуть. Мужское сито, отделяющее зерна от плевел, разумеется, работает. Оставляя на сетке, разумеется, только зерна. Или жемчужины. Ослепительный образ жемчужины: большая грудь, узкая талия, длинные ноги, широкие бедра, пухлые губы, миндалевидные глаза, прикрытые веками с трепещущими длинными ресницами… Это сито у мужчины в течение жизни не меняется. Меняется только определение того, что есть жемчужина. Берешь в пальцы то, что поблескивает на дне сита, а это, оказывается, пластиковый камушек из дешевого колечка за два пятьдесят девять. Как те дамы, от которых Он запирался в своей ванной, а потом убегал среди ночи на важные деловые переговоры. И вот тогда ты меняешь определение. Иногда у твоего сита слишком крупные дырки — и на сетке ты не находишь ничего, что искал, и тогда ты наклоняешься к самому его дну, туда, где уже ничего не должно быть, и тебе удается выловить оттуда любительницу опер, читающую Чехова и Стриндберга. С узкой талией, широкими бедрами и тяжелой грудью, как ты любишь.
Когда охранник торопливо закрывал за ними двери, Он подумал, что когда-нибудь хотел бы послушать или сам прочитать в этом месте какую-нибудь лекцию.
