Они вернулись в отель и на машине поехали к «дымящимся бассейнам изумрудного цвета». В тот день небо над Рейкьявиком было, к сожалению, затянуто темно-серыми тучами, так что об изумрудности бассейнов речи не шло. Но пара, поднимающегося, словно дым из трубы, над бассейнами с горячими источниками соленоватой воды, было действительно в избытке. Он помнит, что Милена не выпускала Его руку. В ней не было ничего от разговорчивой и радостной Милены, какой она была утром, — теперь она была молчалива, задумчива, меланхолична и даже печальна. То и дело прижималась к Нему. Совершенно без всякой на то причины.
Из отеля в аэропорт Он поехал вместе с пилотами и стюардессами на маленьком автобусе, который напомнил Ему российские маршрутки — они на таких ездили с Сесилькой в Петербурге. Милена не вышла из номера, чтобы попрощаться с ним. Она знала Его имя, нелюбимое ею, она видела Его наготу, она выслушала несколько Его рассказов о математике, она знала, что Он ученый и живет в Берлине. И больше ничего. Он не знал, много это или мало. Они не говорили о будущем. Не обменялись адресами, телефонами, визитками. Просто такие вот ни к чему не обязывающие несколько часов общения во время путешествия.
Ее противоречивость была такой обманчивой, что Он не осмеливался даже думать, почему она не попрощалась с ним. Он смотрел в окно маршрутки, желая как следует разглядеть придорожный залив, похожий на отрезанный только что острым ножом кусок белого кремового торта. Тот самый, на котором они с Миленой останавливались, когда она пошла в лес обнимать деревья. А потом Он массировал ее замерзшие стопы. Снег растаял. Все заливы по дороге были похожими — одинаково черными и для Него сегодня одинаково мрачными.
Во время полета из Далласа в Сан-Диего самолет попал в зону турбулентности. Он перестал читать и совершенно иррационально стал ждать, что Милена сейчас смело пойдет по проходу между сиденьями. Вспоминал ее слова: «Мне нужно было встать и походить по самолету. Чтобы не упасть в обморок от страха…» И вместо того чтобы бояться, Он скучал по ней.
Учеба в Сан-Диего была раздражающе скучной. Его опоздания никто не заметил, кроме улыбающихся блондиночек, раздающих «материалы конференции». Если бы Он вообще не появился, это тоже ничего бы не изменило. К тому же за все время, за все эти кажущиеся нескончаемыми часы в лекционном зале Он не узнал абсолютно ничего нового. Американцы, особенно из академического мира, убеждены в своей исключительности и уникальной мудрости. Кроме того, они считают, что если начнут говорить очень быстро с этим своим американским акцентом, то мало кто или вообще никто из с трудом понимающих язык азиатов или сконфуженных европейцев догадается, что они говорят глупости. Он же заметил это сразу. Первый раз Он этот механизм распознал давным-давно. В Нью-Йорке, где писал свою диссертацию.
Он расписался собственноручно, старательно в списке присутствующих. По сути, именно это и интересовало больше всего директора Его института в Берлине. Благодаря этой подписи Он стал как бы автоматически прошедшим курс «made in USA», а это было важно при подписании контрактов с фирмами из США и Канады. И именно это больше всего занимало совет директоров. Несколько тысяч долларов — в определенном смысле заработанные Им — за поездку с двумя пересадками на край света, за гостиницу и за неадекватный, слишком дорогой вступительный взнос, позволяющий Ему участвовать в этой бессмысленной учебе. И плюс еще то время, Его время, ведь Он мог бы в это время заниматься своими проектами в Берлине. И все за одну Его роспись. Но Он был благодарен судьбе за все это. Главным образом — за Милену…
В маленьком магазинчике на углу недалеко от «Мариотта», где проходил этот цирк и где Он ночевал, Он купил айпод. Не в силах заснуть — Его организм из-за разницы во времени спутал день с ночью — Он вышел погулять. Было около четырех часов утра, но улица перед отелем оживленно кипела. Многоэтажный «Мариотт», который организаторы выбрали для учебы, находился в знаменитом историческом районе Сан-Диего Гасламп-Квотер, в котором полно баров, ресторанов, ночных клубов, кинотеатров и маленьких театриков. Шумная ночная жизнь заканчивается здесь только с восходом солнца. Тем более в ноябре, когда даже ночью господствуют весенние температуры. Он заметил небольшой магазинчик с электроникой на витрине. Перед магазином на деревянных ступеньках сидел худой мужчина с тюрбаном на голове и крикливо зазывал покупателей. В этот момент Он почему-то вдруг подумал о Милене, операх и айподе. Ему удалось сторговать тридцать процентов от начальной цены. Продолжался торг, правда, тридцать минут, но времени у Него было достаточно. И Он бы не поручился, что веселый орущий араб-продавец не получил от этого торга даже большего удовольствия, чем Он сам.
