Милена приезжала или прилетала в Берлин почти каждую неделю. Как образцовая жена в семье, где супруги живут на расстоянии. Семья по выходным. Вокруг таких было полно. В Его институте почти половина коллег имела именно такие семьи. Муж находил хорошую работу в Берлине, жена по-прежнему работала в Мюнхене, Штутгарте или Гамбурге. У них там был дом, они платили ипотеку, дети ни за что не хотели менять школу. И пока жена не находила что-нибудь в Берлине, они вынуждены были жить на расстоянии. Что интересно — среди сохранившихся и по сей день семей таких гораздо больше, чем тех, что жили вместе в Берлине. Каким-то парадоксальным образом расстояние делает людей ближе.
Обычно в пятницу вечером она стояла с маленьким чемоданом около Его дома. Он старался приехать домой раньше нее, но Ему не всегда это удавалось. Однажды вечер был исключительно холодный и дождливый. Милены под дверью Его дома не было. Он опоздал больше чем на полчаса, хотя и сбежал с телеконференции с американцами задолго до ее окончания. В квартире Он бросил промокшую насквозь куртку в ванну и стал по карманам штанов и рубашки искать телефон. И услышал в этот момент тихий стук в дверь. Милена, улыбаясь, держала под руки Его соседей снизу, Вольфганга и Алекса. Она расцеловала обоих в щеки и молча вошла внутрь. Он пригласил их тоже, но они вежливо отказались.
— У тебя потрясающие соседи. Даже трудно поверить, что они немцы. Я прилетела сегодня более ранним самолетом и бродила под дверью подъезда, и этот высокий, кажется, Вольфганг, спросил, может ли он подарить мне свой зонтик. А потом пригласил меня к себе в квартиру, чтобы я тебя там подождала. И я подумала, что это отличная мысль. Я была замерзшая, голодная и хотела пить. Дверь квартиры открыл его парень. Они так мило поцеловались! Они меня накормили, немного напоили, развлекали интеллигентной беседой, но сначала дали фен для волос. А еще они оба просто обожают оперу! Особенно Алекс, хотя он такой немножко робкий. Но глаз от него просто не оторвать. Он такой красивый, как весна. Немножко, конечно, обидно за женщин, что он гей. Я на них так смотрела, смотрела, слушала, как они между собой разговаривают, как они друг о друге заботятся, сколько в них ласки, сколько чуткости. И подумала, что я бы хотела в следующей жизни родиться геем. Только таким красивым, как Алекс…
Они тебя оба очень, очень любят. Рассказывали мне, что иногда ты, как в детстве, спускаешь им на веревочке книжки, чтобы они читали. А иногда — бутылки польской водки. А потом мы хохотали. Я их спросила, не пугают ли их мои крики по ночам. Этот скромник Алекс притворялся, что не понимает моего вопроса, а Вольфганг спросил, слышим ли мы их. Я не слышала. А ты слышишь? Потом Вольфганг дал мне свою визитку. Чтобы я, если что, никогда больше не ждала под дверью. Так что, видишь, как бывает, иногда то, что ты опаздываешь, оказывается даже к лучшему…
…В тот вечер Он решил, что сделает для нее второй комплект ключей от квартиры. Это была не слишком удачная идея. Теперь Он был уверен, что она не ждет Его у подъезда и приходил домой намного позже. Сначала она старалась этого не замечать, но с какого-то момента стала Его в этом упрекать. Иногда у Него как будто случалось дежавю: Ему казалось, что Он уже когда-то слышал все эти слова и что узнает этот раздраженный тон и нервный, полный злости голос. Она тогда напоминала Ему Патрицию. Во время скандалов.
До вечера субботы они почти не вылезали из постели. Утром Он ехал на скутере в пекарню за булочками и ее любимыми круассанами, готовил для них завтрак и с ароматным кофе на подносе возвращался в постель. Под вечер она переодевалась в новое платье, и на такси они ехали в какой-нибудь концертный зал, где в кассе их ждали заказанные заранее и оплаченные уже Миленой билеты. За эти неполные пять месяцев Его связи с Миленой Он посмотрел и послушал больше опер, чем за всю свою не такую уж короткую жизнь до нее. Он посетил все концертные залы Берлина. Komische Oper Berlin, Deutsche Oper Berlin и Staatsoper Unter den Linden[45], находящийся на территории бывшего Восточного Берлина, с прекрасной архитектурой и великолепными интерьерами. Именно на площади перед зданием этой оперы в мае тридцать третьего года нацисты сожгли двадцать пять тысяч книг. Но тогда, в тот субботний дождливый декабрьский вечер, идя по этой площади с прижавшейся к Нему под зонтиком Миленой, чтобы послушать и посмотреть «Летучего голландца», оперу, написанную антисемитом номер один, любимцем Гитлера и прочих нацистов Рихардом Вагнером, Он еще не мог, конечно, предвидеть, что много лет спустя от совершенно другой женщины узнает, книги каких именно авторов нацисты сложили в кучу и подожгли.
