— Я тебе скажу, Полонез, что психов-то я в жизни навидалась достаточно, не только благодаря профессии, но этот сегодняшний, из-за которого я из кабинета Корины убежала и тебя бросила, — это такой безумец, что его только в цирке показывать. Я когда туда пришла, чтобы новенькой в психиатрии помочь, он по кровати скакал, как на батуте, чуть голову об потолок не разбил. Таблетки горстями глотал и кричал, что хочет к Богу, потому что на земле его никто не любит. И выражение лица имел такое, что, говорю тебе, Полонез, ножи в кухне при виде него все затупились бы. Пижама рваная, глаза огромные, как у гиппопотама, а волосы как у старого хиппи. Я ему говорю спокойно, как своей внучке, что я вот его точно люблю, потому что иначе ни за что не поехала бы на лифте с седьмого этажа на первый, чтобы ему жизнь спасти, а он начал кричать, что вообще меня знать не знает, всех негров ненавидит и поэтому такая любовь не считается. А новенькая тем временем совсем запаниковала и по телефону вызвала двух крепких санитаров, которые на «скорой» ездят. Он их как увидел — на подоконник с кровати перепрыгнул, как обезьяна какая-нибудь, и начал окно открывать. Кричал, что он из окна выскочит, потому что может умереть, когда только захочет, потому что в Голландии есть право на эвтаназию и он себя убивает законно. Я не могла смеяться, потому как ситуация не позволяла, сам понимаешь. Хотя мне очень хотелось. Ну сам посуди, Полонез, вот что этим людям в головы их приходит от слишком большой свободы. И тогда я подумала про себя: Лоренция, ноу стресс. Ведь психиатрия-то у нас в больнице на низеньком первом этаже, а под окнами — мягонькая, высокая трава, потому как давно уже наш лоботряс Дмитрий по лени своей не косил. И я ему говорю, что пусть себе прыгает, как его бес подначивает, но только на любовь Господа Бога пусть не рассчитывает, потому что самоубийц на небо не пускают. И тут что-то у него там в голове щелкнуло, видимо, потому как лицо у него сделалось такое, будто он и правда задумался. И не двигался. А только этого наши опытные санитары-то и ждали. Они в мгновение ока к нему скакнули, быстренько его в смирительную рубашку обрядили и в палату с мягкими стеночками увезли.
Я тебе скажу, Полонез, сцена была как в каком-нибудь сериале про героических докторов, только у нас все взаправду разыгрывалось.
Потом бедной новенькой пришлось писать длинное объяснение, как это окно в отделении психиатрии тому психу удалось открыть. А откуда она, бедная, может это знать?! Это, наверно, мойщики стекол забыли закрыть. А под конец заведующий психиатрии мне велел тоже о том, что там случилось, написать. Я ему кратенько в письме изложила, но он хотел подробно, чтобы прямо по минутам. Я сказала, что рассказов писать не привыкла, не должна и к этому делу не пригодна, а кроме того, меня ждет голодный пациент, а бурчание в кишках гораздо важнее, чем литература. И поспешила в кухню, чтобы мне девочки подогреватель в долгосрочное пользование дали.
— Новенький для тебя сообразила. Как будто прямо с фабрики. Такой навороченный — чисто компьютер. Температуру показывает и пищит и гудит, когда нужно выключить, — говорила она радостно, показывая пальцем на столик, где стоял судок.
— Я на лестнице встретила Натана, и он сказал, что ты вроде как голодный, как пара медведей после зимней спячки. Мне нужно тебе эти банки с едой погреть, чтобы твой желудок их лучше принял после такой долгой разлуки с провизией-то.
Она вдруг вскочила со стула, наклонилась над Ним и, взглянув Ему с тревогой в глаза, спросила:
— А ты, Полонез, чего такой мрачный, как будто слишком много фаду слушал? А может, Натан тебя слишком сильно измучил, да? Это так сначала, а вообще он настоящий мастер. Он каждого хочет на ноги поставить. С каждым — как с родным братом. И тебя, Полонез, он в вертикальное положение вернет. Уже жду не дождусь этого представления, когда ты с ним на спине по коридору пойдешь. Ты только потерпи.
А может, ты из-за своего мозга боишься? Маккорник-то тебе потом все по-умному расскажет, но Корина мне прислала смску, в которой пишет, что все у тебя там в голове зажило, как шкура молодого верблюжонка. Рашида мне подробно по телефону все рассказала, потому что она же знает, что старая Лоренция твоим мозгом очень интересуется, но из-за этого полоумного не могла дождаться конца исследования.
— Ноу стресс, Полонез, ноу стресс, — добавила она.
Он смотрел, как она наливала в раковине воду в оставленную Натаном пустую бутылку из-под колы, а потом выливала ее в металлическую кастрюлю.
— Я ничего не боюсь, Лори. Абсолютно ничего, — ответил Он спокойным голосом.
— Можно называть тебя Лори? — спохватился Он.
Она повернула голову и улыбнулась от уха до уха, грозя Ему пальцем, и крикнула:
— А ты, Полонез, еще тот соблазнитель, да?
Рашида мне по секрету призналась, что ты ей так в глаза смотрел, что у нее аж руки затряслись. И ты прав был, потому что глаза-то у нее как у Шахерезады из «Тысячи и одной ночи». Ну той, которая для замужних.
