У Него в Берлине есть такие кастрюльки, почти идентичные, в Его квартире. И напоминают они Ему о былом счастье чаще, чем цветущие деревья магнолии. Они стоят на кухонной полке, не используемые годами. Как-то раз Он с берлинским директором летел на какую-то ямарку в Лондон. Пересадка была во Франкфурте-на-Майне. Именно в тот день, когда «Люфтганза», а за ней все остальные немецкие авиалинии без предупреждения закрыли все аэропорты и отменили рейсы в связи с извержением какого-то вулкана в Исландии. Во время их вылета из Берлина им, естественно, об этом ничего не сказали. Они приехали в аэропорт во Франкфурте с надеждой, что эта паранойя скоро закончится. Но она не кончалась. Набирала темп. Аэропорт во Франкфурте стал скоро напоминать смердящий рыбный рынок в Бомбее — столько людей приходилось на каждый квадратный метр. Они приземлились в четверг, в пятницу Его шеф заявил, что с него довольно, и вернулся поездом в Берлин. А Он остался во Франкфурте до воскресенья. В записной книжке — тогда еще Он использовал обычную, бумажную записную книжку, что сейчас трудно даже представить! — Он нашел номер телефона своего коллеги, проектирующего алгоритмы и программы для химии, который там жил много лет, эмигрировав в Германию примерно в то же время, что и Он сам. Они были знакомы еще с Польши. Коллега работал во Франкфурте на научную корпорацию из Голландии. Он пригласил Его к себе домой и шутя пригрозил, что обидится смертельно, если Он осмелится поселиться в отеле. Маленькая однушка на пятом этаже в покрашенном белой краской доме рядом с автострадой. Точь-в-точь такая же, как Его квартира в Берлине. Коллега жил один после развода, потому что «жене надоела его любовь к работе, а он и думать не хотел о другой». Слушая рассказы коллеги, Он чувствовал себя моментами как в какой-то матрице, в которой огромный Берлин наложился каким-то образом на маленький Франкфурт-на-Майне, математика стала химией, а Он много лет живет жизнью какого-то своего клона…
И так из-за извержения небольшого вулкана, название которого, Эйяфьядлайёкюдль, невыговариваемое для нормального человека, долгое время было на устах у всех, на другом конце света, в маленькой Исландии, совершенно незапланированно Он провел выходные во Франкфурте, оказавшемся, вопреки Его представлениям, маленькой деревенькой рядом с огромным аэропортом. В субботу утром, после ночи, полной вина и ностальгических воспоминаний, они пошли гулять по Мэну, который тоже был очень узким и совсем не столичным, как Ему когда-то казалось. На бетонной набережной как раз развернулся блошиный рынок. Люди принесли сюда свое старье и пытались его сбагрить. В какой-то момент Он заметил чернокожего мужчину с прической растамана, сидящего на низком разложенном туристическом стульчике рядом со столиком из тонкой фанеры. Около него стояли те самые кастрюльки — три, одна на другой. Точь-в-точь такие, в каких Патриция, толкая перед собой коляску с Сесилькой, приносила Ему в Гданьске приготовленный собственноручно обед. И даже облупились они в тех же самых местах. И узор на желтой эмали был тот же! Когда Он подошел поближе, мужчина тут же попытался всучить Ему поддельные часы, лежащие рядами на погнутом столике. На них не было марки, что не мешало продавцу громко объявить их «лучшими во Франкфурте, Германии и всей Европе оригинальными подделками из Дубая». Сначала растаман долго не мог понять, а потом еще дольше не скрывал своего изумления, когда понял, что Он хочет купить его кастрюльки, а не часы. Потом тут же предложил Ему свои «сто процентов оригинальные, подарок от моих сестер и братьев с Ямайки, ручная работа» обеденные кастрюльки даром при условии, что в придачу к ним Он купит новейшие «золотые швейцарские часы „Патек Филипп Калатрава“, обычная цена которых составляет восемнадцать тысяч евро плюс налоги, а у него — почти даром, за сто евро и без налогов».
Сошлись, однако, после долгой торговли, которая явно доставляла растаману удовольствие, на том, что Он станет обладателем кастрюлек и знаменитых часов, заплатив пятнадцать евро. Дальше Он торговаться не стал только потому, что Ему очень уж нужны были эти кастрюльки и Он боялся, что предложение о десяти евро растаман воспримет как оскорбление и вообще передумает иметь с Ним дело. Когда чернокожий продавец пересыпал солидный запас швейцарских эксклюзивных часов из кастрюлек, в которых они хранились, к себе в рюкзак, он бормотал себе под нос обиженно: «Польский, вери биг лос бандитос».
