— Что такое, Полонез? Ноу стресс. Это же не больно. Просто магнитным резонансом залезут в твою умную голову. Ты когда во время обхода нашему боссу все эти премудрости рассказывал, старая Лоренция от гордости готова была лопнуть, но сначала тебя расцеловать. Ведь ты же говорил почти без запинки, Полонез! Ты поверь Лоренции, она ведь только правду говорит, хотя, конечно, не святая. Я вообще думаю, что эта твоя афазия — это выдумка Маккорника. Я вот тоже иногда со сна часто невесть что болтаю, мой бывший мне об этом сто раз говорил. Он не слишком умный был, а я была еще глупее, что вышла за него. Но тут он прав был, потому что я ведь утром как глаза открывала — так и начинала всякую чушь молоть. Слишком рано Маккорник тебя, как школьника, экзаменовать начал. Мог бы с этим своим тестом хотя бы до вечера подождать. Но он у нас нетерпеливый такой. Если в голову себе что-нибудь втемяшит — так оттуда и вилами это уже не вытащишь, из его головы-то.
— Ой да. Уж такой он у нас… — вздохнула она.
— Мы сейчас с тобой съездим в резонанс и глянем быстренько, что у тебя там в черепушке делается. Небось с ночи-то много чего делается, да?
— А может, и какую-нибудь сеньориту увидим, — добавила она с таким громким смехом, что проходящие мимо люди обернулись на них.
Он с любопытством осматривался по сторонам коридора. Вглядывался пристально в лица проходящих людей, вылавливал обрывки их разговоров, втягивал носом запахи, поглядывал в проезжающие мимо окна, на все еще зеленый сад перед больницей. Лоренция, должно быть, это заметила. В какой-то момент она остановила каталку, поплотнее прижала резинки очков к Его лицу, подвинула каталку как можно ближе к краю узкого гранитного подоконника, Открыла нараспашку окно и, слегка приподняв изголовье каталки, с довольным видом сказала:
— А ты посмотри, Полонез, на зеленое. И подыши поглубже свежим воздухом. Ты же долго нормального мира не видел. А они там с резонансом подождут. Ноу стресс…
Он разглядывал сад перед больницей. При этом у Него не было ощущения, что Он «долго не видел нормального мира». Ему казалось, что Он не далее как вчера или, может быть, позавчера проходил по саду, очень похожему на этот. По тому, с живой изгородью, около здания бассейна в Берлине. Только ранней весной. Он помнил свежую, сочную зелень молодой травы, цветущие облака пурпурной магнолии на еще голых, безлистных ветках, помнил маленькие, еще клейкие листочки на других деревьях, с почками, но еще без цветов. Магнолии Он, однако, помнил лучше всего. Перед зданием Его университета в Гданьске росли такие же. Только повыше и более раскидистые, а цветы у них были больше похожи на тюльпаны. Гданьские магнолии тоже цвели пурпурным, хотя и чуть позже, чем берлинские, уже почти в начале апреля.
Еще студентом Он любил сидеть в их тени на траве и читать. Потом, когда уже работал в этом здании ассистентом, иногда туда приезжала Патриция и ждала Его под этими магнолиями, стоя рядом с синей коляской, в которой лежала маленькая Сесилька. В руках она держала сколотые в нескольких местах эмалированные кастрюльки, три вместе, в которых привозила приготовленный для Него обед. Когда было солнечно, они садились на траву под деревом, Он ел этот вкуснейший в мире обед, а она смотрела на него с нежностью. Сцена прямо как с рекламного плаката какого-нибудь советского художника-соцреалиста. Заботливая жена, радостный муж, коляска с их младенцем, весеннее солнце, зеленая трава и цветущие магнолии. Может быть, даже и не советского совсем. Больше похоже на соцреализм Северной Кореи. Там магнолия считается народным цветком и стоит в одном ряду с флагом, гербом и гимном в честь бессмертного и безгрешного вождя. Хотя для полноты картины этого рекламного счастья не хватало красного платочка на голове жены и красной гвоздики в нагрудном кармане мужа…
Его же собственному счастью под теми магнолиями всего хватало — оно было полным. После обеда на траве — по своей композиции такого же прекрасного, как завтрак на траве совсем другого художника совсем другой эпохи, — Он вставал и, если Сесилька не спала, вынимал ее из коляски. Ложился на спину в траву и поднимал ее на вытянутых руках, иногда слегка подбрасывая вверх. Она улыбалась Ему своими огромными голубыми глазами и что-то лопотала на своем невыразимо сладком младенческом языке. Патриция, вытянув руки, испуганно стояла рядом и кричала, чтобы Он перестал. Над Ним и глядящей на Него Сесилькой цвела своим пурпурным цветом весенняя магнолия. И поэтому всегда, когда магнолии цветут, пышно, но не долго, Он возвращается мысленно в то время, к тем обедам в эмалированных кастрюльках на траве.
