Этот, можно сказать, аморальный период продолжался в Его жизни около года и не принес Ему ни успокоения, ни забвения, которых Он жаждал. Он возвращался из этих научно-сексуальных поездок в свою пустую берлинскую квартиру — и чувствовал еще большую пустоту. К ней присоединялось чувство вины, а иногда — даже отвращения к самому себе. Вскоре Он впал в некую депрессивную летаргию. Моментов радостного пробуждения, которые Он чувствовал во время выходных с Сесилькой, не хватало, а кроме того, каждая такая встреча напоминала Ему о том времени, когда они с Патрицией еще были семьей, и это бередило Его раны, как Ему казалось давно залеченные. И вот именно тогда появилась Дарья. В Берлине Он занимался рабочими делами или ездил в служебные поездки, в то время как в Познани Его ждала молодая женщина, рядом с которой Он отдыхал, находил радость интеллектуальной беседы и снов, хотя и на короткое время, учился беззаботно смеяться. И которая с Ним спала. Удобно, красиво — просто идеальный вариант. Вот только в своем гедонизме Он не учел один очень важный аспект — ее чувства. Даже после того, как Он услышал это ее, шепотом сказанное, робкое: «Я люблю тебя, знаешь? Очень тебя люблю…» — и ни о каком «непонимании» не могло уже идти речи — Он ничего не изменил в их отношениях. Делал вид, что ничего такого страшного не случилось. Просто какое-то признание расчувствовавшейся студентки. И по-прежнему лез в ее мир, давая ей надежды на продолжение. А когда оказалось, что она и правда на это рассчитывает и даже считает, что уже так и есть между ними, — испуганный, просто разорвал отношения. Да ладно бы хоть разорвал! Так нет же! Трусливо прятался долгое время, не находя в себе смелости встрать перед ней и, глядя ей в глаза, сказать честно: «Я не буду с тобой, ты зря тратишь время, прости, это конец». А Он этого не сделал. Просто появился в Познани, когда ее там уже не было. Он помнит, как иногда, когда вечерами возвращался после лекций в свою профессорскую комнату в общежитии, испуганно подходил к двери, буквально на цыпочках. Она ведь могла там стоять. Просто спросить в деканате план Его занятий, приехать — пусть Он и не знал, откуда, — подождать Его под дверью, у которой так часто стояла раньше, и захотеть взглянуть Ему в глаза. А может быть — просто поцеловать Его и уйти молча. Такое же беспокойство Он испытывал теперь каждый раз, когда чувствовал поблизости запах духов «Хлое». Останавливался, начинал неуверенно вертеть головой и оглядываться, ожидая услышать ее голос. Никогда ничего так и не случилось. Дарья ушла, не прощаясь, из его мира и никогда не пыталась в него вернуться. Раненая? Рассерженная? Униженная? Обиженная? Ненавидящая? Растерянная? Он не знал. И если бы не фотография с листком бумаги, исписанным значками, на которую Он случайно наткнулся, и не пахнущие «Хлое» пастельных цветов ленточки, посылку с которыми Он как-то получил, Он даже не знал бы, жива ли она вообще. И долгие годы Его это не интересовало. А теперь вот — внезапно ее приезд в Амстердам. Откуда она узнала, что с ним случилось? Почему вообще захотела узнать? И для чего приехала? Откуда приехала? В ту ночь, когда Он первый раз подарил ей «Хлое», ей исполнилось двадцать три года. Теперь ей, значит, тридцать два. Что происходило с ней за эти годы? Ведь это огромной важности время в жизни женщины! И неужели произошло в ее жизни всего так мало, что она все еще Его помнит? А если она приехала с Ним попрощаться — то с кем в большей степени? Со своим любовником или с фигурой заботливого отца, которого, никогда себе в этом не признаваясь, она, конечно, в нем всегда искала и находила?
Из задумчивости Его вывел странный шум. Он повернул голову в сторону открытого окна. Узнал рокот вертолета. Через узкие щели в жалюзи в Его палату проникли полоски света, создавая размытые белые линии на стене.
«Это прожектора с крыши клиники», — подумал Он. Через минуту наступила тишина, рокот внезапно прекратился, чтобы спустя несколько минут стать оглушительно громким. Вертолет улетел.
