Для Маккорника самым рациональным решением было оставить Его жить. Его не интересовало, хочет Он этого или нет. Его мнение, даже если оно и было, ничего бы не изменило. Никаких распоряжений на этот счет Он не оставлял. Маккорник как врач — как человека Он его еще недостаточно знает — воспринимает смерть как техническую медицинскую проблему. Момент смерти для него — это явление изменения термодинамики, и его прямая обязанность это необратимое изменение максимально отсрочить. У смерти невозможно выиграть, но продлить жизнь можно. И тут, по Его мнению, заканчивается рациональность, если ее понимать как исключительно поддержание деятельности биологической системы. Ведь если бы Маккорник от своих приборов узнал, что Его мозг настолько поврежден, что остаток жизни Он проведет как исправно функционирующий овощ, без воли и разума, то рационально было бы Его не реанимировать. Реанимация в данном случае была бы абсолютно бесполезным действием. Таким, какого сам он, доктор Маккорник, для себя бы не желал. И поэтому надо как можно скорее, может быть даже завтра утром, попросить Лоренцию, чтобы она записала Его волеизъявление, собственноручно Им подписанное, и приложила к Его вещам. А также Он сообщит о существовании этого документа Сесильке и Эве. А вообще экземпляр такого волеизъявления надо носить с собой как паспорт, удостоверение личности, обручальное кольцо или медальон. Раздать близким и друзьям. И уже никогда не выходить ни из какого вагона, ни на каком перроне без чего-то в этом роде. Если когда-нибудь начнут людям вшивать под кожу идентификационные чипы, то информация о таком волеизъявлении должна быть там обязательно записана. Как дата рождения, имя и какой-нибудь код, который будет ключом для базы данных. Потому что в жизни важно не только право на жизнь. Важны также и другие права и ценности. И среди них — право на смерть с достоинством. Он уверен, что право на свободу выше права на жизнь. И Он не хотел бы, чтобы какой-то врач из спортивного интереса продлевал бы Ему жизнь на день, час, минуту, секунду против Его воли, понимая, что это продление не имеет для Него самого никакого смысла, а для Его близких — только мучение и пытка.
В Его случае эта свобода была ограничена, поэтому единственным способом сообщить о своем желании был бы такой документ или записка. Только сообщить — потому что решить спасать Его или позволить Ему перейти на тот берег должен был бы все равно какой-нибудь врач или, чтобы избежать ошибки, лучше даже целая группа врачей, компетентных в данном вопросе. И тут появляется с одной стороны драматичная, а с другой — этически-моральная проблема. Потому что не очень-то пока известно, как и когда можно считать, что спасение жизни является бесполезным, если речь идет о таких случаях, как Его. Насколько Его мозг был поврежден кровоизлияниями и насколько кислородное голодание во время двух эпизодов клинической смерти лишило Его способности не только биологически, но и разумно существовать. Маккорник над этим не задумывался. Он не думал о том, что, возможно, спасает жизнь человеку, который останется в коме до конца жизни, или даже проснется, но будет просто многоклеточным организмом без воли, или проснется полностью парализованным, или у него будет афазия, или никаких серьезных последствий у него не будет. Он просто не мог этого знать. Ни Маккорник, ни даже целый гипотетический консилиум самых лучших врачей всего мира, собравшись у Его постели в клинике в Амстердаме, не могли бы это сказать. Вот в этом-то и заключается главная дилемма. Даже если бы Он прилетел на том вертолете с дыркой в голове после удара ломом, который пробил бы Ему череп, прошел бы сквозь мозг и вышел бы наружу с другой стороны, даже тогда никто не мог бы быть до конца уверенным, что надо исполнить Его волю и отменить реанимацию. А может быть, надо сделать томографию, подключить всякие трубочки и помпы и подождать, что будет дальше с человеком с огромной дырой в голове, через которую вытекает мозг…
Звучит это как неправдоподобная, сюрреалистичная история, выдуманная каким-нибудь автором медицинских ужастиков, но это только так на первый взгляд, потому что история эта вполне правдива и хорошо задокументирована и не только медицинскими журналами. Он как-то с недоверием читал об этом много лет назад, сидя в приемной своего берлинского дантиста, который, помимо глянцевых журналов и рекламных проспектов, клал на столик выписываемые им толстые медицинские альманахи и журналы.
