Шесть месяцев назад на той же самой площадке на крыше, думал Он, приземлился вертолет с Его телом, потому что Он ведь действительно был только телом. Просто трупом с признаками уходящей жизни. Мозг Его работал, поэтому Его и спасали, такие уж законы этики в этой части света, где Он находился. А если бы тот неизвестный санитар на перроне вокзала в Апельдорне принял другое решение и, к примеру, отправил бы Его в клинику на «скорой», которая не пробралась бы сквозь пробки в Амстердаме и не привезла бы Его вовремя в клинику… Его бы уже не было. Судьба человека — это какая-то цепочка случайностей. Утром Он плавал в бассейне в Берлине, а вечером Ему выписали бы свидетельство о смерти на имя некоего Скерстаппа. А пока выяснили бы, что Он не Скерстапп, прошло бы, как рассказал Ему Маккорник, не меньше недели. И если бы Шрёди не выскочил на балкон на четвертом этаже, и не пришел бы к Его институту, и если бы его не узнала Людмила… Но у Него был Его Шрёди, и в Его жизни существовала Людмила, и значит, тот санитар должен был появиться. А может быть, и нет никакой цепочки случайностей? Может быть, это какая-то хорошо написанная программа под названием «Предназначение»? Если такая программа существует — то ее создал кто-то, кто хорошо знает прошлое и имеет точные знания о настоящем. А таких программистов нет. В божков Он не верит. И в Бога тоже нет. Он не уверен в смысле своего существования, но Бога в это не вмешивает. Не считает, что некий Бог, у которого голова забита кучей дел и проблем, стал заниматься прямо-таки вот Его жизнью и ее устройством. Если бы так было на самом деле, то это не лучшим образом характеризовало бы Бога, потому что Его жизнь в сравнении с миллиардами других несчастных не должна была бы занимать божественное ценное время. Он вобще не верит ни во что трансцендентальное. Факт, что Бог — это сущность, которая якобы властвует над миром и при этом ее как бы и не должно быть, Его мозг принять не может. Он уже давно так считает. У Него в биографии почти все таинства присутствуют: и Крещение, и Покаяние, и Миропомазание. Когда Он женился на Патриции, Он был уже достаточно взрослым, чтобы самому решать. Если нет нужды — не надо делиться с другими своими умозаключениями о разуме и вере. Противостояние веры и разума обычно заканчивается плохо. Причем всегда для разума. Особенно в Польше. Как-то раз — Ему было лет двенадцать тогда — Он с любопытством спросил бабушку Марту, почему отец Иисуса позволил вбивать гвозди в ладони своего любимого сына, если знал, что через несколько дней будет Пасха. И тогда бабушка Марта посмотреа на Него с удивлением и испугом одновременно, схватила Его крепко за руку и потащила сквозь толпу воскресной службы в костеле к причастию, приговаривая:
— Ты не мудри, ты просто верь тому, что ксендз говорит! Без гвоздей не было бы воскрешения. Когда-нибудь ты поймешь…
Он понял. Бабушка Марта была права. И со всем Он был согласен. Кроме воскрешения…
То, что Он жив, это следствие ряда рациональных решений, а никакое не чудо. Конечно, случайности тоже сыграли свою роль, но вполне в рамках обычного. Санитар из Апельдорна разбирался в неврологии, что не такая уж редкость, а вовсе даже результат стандартного обучения и опыта, знал, что творится на улицах Амстердама в районе восемнадцати часов, — ну так это все знают, кто там живет, поэтому он и вызвал вертолет. Потом Его подключили к разным приборам, и Маккорник благодаря этому получил очень подробные данные о том, что происходит с Его сердцем, мозгом, легкими, печенью, почками. А потом, согласуясь со своими медицинскими познаниями и практикой, принял следующее рациональное решение. И оставил Его жить. И поддерживал в Нем жизнь при помощи всех этих приборов, мониторов, трубок, трубочек, проводов, помп, кислородных подушек, капельниц и игл.
