Городские власти чувствовали (и очень справедливо, по мнению Эли) свою вину за то, что не обеспечили безопасность. Особенно в отношении предназначенной для патриаршего флота каракки, за строительством которой издалека наблюдал сам герцог. Они взялись за свой счет поставить на корабль Рафела и Лении самые дорогие пушки, четырнадцать штук: по шесть с правого и левого борта, стреляющие сквозь амбразуры, прорезанные в корпусе судна на орудийной палубе, и две большие, тщательно сбалансированные, на носу и на корме. Амбразуры были спроектированы изящно; новые пушки, установленные на рельсах выше, чем обычно, можно было плавно выдвигать и откатывать назад, а когда их не использовали, амбразуры плотно закрывались заслонками с болтами.
Рафел, владелец, который не собирался на войну, принял этот благородный жест со всеми приличествующими выражениями благодарности. И в результате Эли бен Хафай получил в свое распоряжение этот… дар.
Плывя назад и пытаясь решить, когда и где обогнуть утес и вступить в бой, он… ну, потом он будет говорить, что произошло чудо. Что он ни при чем, что это сестры-луны проявили благосклонность к недостойному моряку.
Он почти все время смотрел вперед. Туда, где заканчивался скалистый утес. Но почему-то взглянул влево, в сторону порта, – и увидел сквозь кроны сосен то, что увидел.
Всего лишь мимолетный взгляд, но его оказалось достаточно. Достаточно.
Он крикнул, чтобы убрали паруса на всех трех мачтах. Его матросы бросились выполнять приказ. Сердце его сильно билось. Позже он скажет, что оно было подобно дикому зверю у него в груди. Он не привык к подобным выражениям. Как и к сильно бьющемуся сердцу.
Но то, что он увидел, было отражением солнечного луча от массивной пушки – их было шесть, как потом выяснилось, – на крепостной башне, охраняющей восточную сторону гавани Тароуза.
И он понял две вещи. Во-первых, что он находится позади них. Эти пушки обращены наружу, их можно, конечно, повернуть, можно изменить угол наклона ствола. Но их невозможно развернуть в противоположную сторону.
Во-вторых, Эли бен Хафай знал – потому что он опробовал все свои орудия после того, как каракка «Серебряный свет» вышла в море, – как высоко можно поднять пушечные стволы в высоких амбразурах… и знал, что
Поверх деревьев до башни.
Он приказал поднять два паруса, проверил возможность быстро развернуться в этом прекрасно защищенном месте, до того, как они обогнут утес и направятся туда, где идет морское сражение. Он сделал это для того, чтобы получить возможность стрелять с обоих бортов, перезаряжать пушки и охлаждать их, а также стрелять из одиночных орудий на носу и на корме. Угол подъема стволов был важен. Им нужно было стрелять поверх деревьев.
Он знал, как это сделать на почти пустом корабле, готовом принять на борт любые сокровища, захваченные в Тароузе, если они возьмут Тароуз.
Крепость за соснами не имела никакой защиты от него. Никакой. Раньше не существовало корабельных орудий, которые смогли бы сделать то, что он собирался сделать. Мир изменился – мир войны, во всяком случае. И Эли был человеком, который привез сюда эти перемены. Каждый раз, когда стреляли пушки с одной стороны, он приказывал всем морякам осторожно перемещаться на противоположную, чтобы накренить каракку, позволяя еще выше поднимать стволы. В бурном море это было бы крайне опасно.
Но море в этой бухте было спокойным, и Эли бен Хафай точно знал, что он делает своими пушками, этим подаренным ему чудом.
Он разрушил эту башню. Нет, он сделал больше. Пушки ашаритов там, наверху, за деревьями, имели большой запас пороха для выстрелов. Пороха, который может, как известно всем морякам, легко воспламениться и устроить пожар. Или взрыв.
В тот день произошло и то и другое, благодаря тому, что Эли увидел, взглянув влево. Благодаря тому, что он сделал.
Ядра из пушек «Серебряного света» срезали верхушки сосен. Они определили дальность стрельбы и разнесли укрепления и артиллерию на башне. Выстрел за выстрелом, без перерыва. С правого борта, с левого, с носа и кормы, при каждом развороте корабля.
Под их беспощадным обстрелом башня рухнула, окутанная вздымающимися к небу языками пламени. Огонь перекинулся на корабли ашаритов в задних рядах их флота – те, что находились ближе всех к причалам гавани, где пока не было ни одного джадитского судна. Они загорались один за другим, сначала паруса, потом дерево. Эли продолжал посылать туда ядра. Когда башня рухнула, он приказал пушкарям целиться еще немного выше, и они начали палить прямо в гавань. Он ее не видел, но знал, что там находится, чьи корабли.
Даже сквозь оглушительный шум сражения до них доносились вопли раненых и умирающих. Эли бен Хафай был по природе человеком не жестоким, не воинственным и не злым, но он прибыл сюда ради войны, он гордился своей работой, и то, что он сделал в тот день, без сомнения, решило исход морского сражения у Тароуза.
