И без малейшего колебания, не сознавая, что принимает какое-то решение, Ления сделала это: сдернула с головы капюшон, подавая сигнал, другой рукой выхватила из-за пояса нож. Не задумываясь. Просто действуя.
И поэтому так случилось, что она убила четвертого человека на той базарной площади. Вонзила нож между двумя ребрами, выдернула его и снова быстро вонзила, целясь в сердце. Дубинка упала в грязь рядом с ним, потом упал он сам.
Он не ожидал встретить клинок, не ожидал сопротивления. Конечно, не ожидал. От киндатки в бело-голубой одежде, от служанки? По правде говоря, его было легко убить. Когда она обернулась. Когда ее предупредили.
А если бы этого не случилось? Если бы ее не предупредили?
И благодаря ее сигналу д’Акорси и его люди тоже сделали то, что они сделали. К Тамир никто даже не притронулся. Она закричала, потому что смотрела на палатку, стоя у прилавка, и увидела крупных мужчин, целеустремленно бегущих к ней. У нее была причина закричать.
Человеком, бегущим прямо к ней, был Зияр. Она должна была стать его трофеем, откровенным заявлением о том, что он может появиться где угодно на земле джадитов и сделать что угодно. Получить кого угодно.
Вместо этого он получил арбалетную стрелу в грудь. Люди д’Акорси, наверное, спрятали арбалеты под плащами, подумала Ления. Потом. Мысли появились потом.
Д’Акорси не нуждался в пленниках, выкупе, сведениях. Он ясно дал понять, что ему все это не нужно. Ему приятно было бы взять Зияра живым, торжественно провезти его по улицам Родиаса, передать его Верховному патриарху для казни – ведь Скарсоне Сарди приобрел репутацию ревностного воина Джада. Но у д’Акорси не было
В конце концов именно так он и поступил.
Неясно, как Зияр намеревался выбраться с базара вместе с плененной женщиной. Позднее они обнаружили, что он купил коней. Предполагали, что Зияр собирался оглушить дубинками обеих женщин и торговца кожами, а потом сделать вид, будто Тамир упала в обморок, доставить ее (отнести?) туда, где они привязали коней, – и оказаться за городской стеной, на пути к своему кораблю прежде, чем кто-либо успеет опомниться.
Вторую женщину, компаньонку, могли убить или бросить. Она не имела значения. Совсем никакого значения.
Это был бы такой памятный налет, еще одна нить в легенде о братьях ибн Тихон.
Но вышло иначе. Или, скорее, налет сделался памятным потому, что стал фатальным для Зияра. Он скончался в этом городе. История этого утра действительно разнеслась по всему Срединному морю, во все концы, и достигла Ашариаса. Зияр был важной фигурой.
Она помнила, как д’Акорси подошел к ним на базаре. Он казался спокойным, собранным.
– Вы поздно подали сигнал, – сказал он.
– Я не думала, что они спрячутся за палаткой. – Кажется, она могла говорить.
– Да, это было умно.
– Они джанни, – сказала Ления. – С востока. Люди Зияра. Они носят такие дубинки. Джанни от Гурчу – их лучшие люди.
– Знаю, – сказал он. – Но мы с ними справились. И с ним. Наконец.
Они оба посмотрели туда, где лежал в пыли Зияр ибн Тихон. Очень крупный мужчина. Мертвый. В это трудно было поверить.
– Я едва успела подать знак, – сказала Ления. Ей казалось, что она должна это сказать. – Я и правда сделала это слишком поздно.
Он бросил на нее взгляд, потом слегка улыбнулся:
– Это бывает. Ход боя может перемениться в одно мгновение. Вы услышали их шаги? В самом конце?
Легче всего было кивнуть.
– Теперь я гадаю, – сказал ей Рафел, после того как они с Фолько д’Акорси вернулись в палаццо, – что произойдет в Абенивине. Зияр должен был взять на себя управление городом. Таким представлялся их план. Мы были его частью.
Ления его почти не слушала. Рафел взглянул на нее, она это заметила, но была слишком потрясена, чтобы вести такого рода беседу.
Ее до глубины души потряс тот ясный, настойчивый голос, что прозвучал в ее голове. Голос, который наверняка спас ей жизнь. Или… возможно, ее даже могли снова похитить и продать в рабство.
Эта мысль ужасала. Невероятно ужасала.
Поэтому Ления не ответила. У нее не было слов.
Мужчина, который бежал к ней, поднял руку с дубинкой. Поэтому она смогла пригнуться и всадить нож ему между ребрами, а потом в сердце. Возможно, – скорее всего, – они не захотели бы утруждать себя тем, чтобы тащить служанку с базарной площади. Ее бы оглушили ударом по голове. Она могла выжить после этого удара – или нет. Ее смерть, если бы она случилась, не имела бы никакого значения для этого мира, для течения событий. Ее жизнь до этого момента тоже не имела никакого значения.
Но ранним утром на базаре в Соренике прозвучал голос. У нее в голове. Женский голос. Только для нее. Для нее одной. Одной.
«Есть вероятность, – сказал Фолько д’Акорси, – что кто-то из людей ибн Тихона сбежал». Он считал это маловероятным, и его это не слишком беспокоило.
