Но если его когда-нибудь освободят, получив наконец выкуп, или просто отпустят домой, в Альмассар, нужно, решил он, чтобы заметки, которые он привезет и обнародует дома, были крайне нелестными для тех, кто его захватил и держал в плену.
Да, он вернется в Маджрити и привезет повесть о самом жестоком обращении. Об ужасном голоде, о ночлеге в ледяных комнатах ветреной зимой, о нищенской одежде и кишащем болезнями городе.
Он отпил из бокала глоток вина из какого-то северного района, размышляя об этом. Босиком! Он скажет, что иногда у него не было обуви, он ходил босиком… ночью, когда шел снег!
Куртизанка, которой он отдавал предпочтение, в тот момент надевала на свои босые ноги сандалии. Она не спешила, зная, что ему нравится наблюдать за тем, как она постепенно снова приобретает приличный вид и манеры.
Только что она выглядела совсем иначе.
Разумеется, вернувшись домой, он скажет (если когда-нибудь вернется домой), что женщинам Родиаса ни за что не сравниться по красоте и уму с женщинами ашаритских земель. Они не обладают и долей такого же обаяния и искушенности. Есть разница между тем, что ты думаешь (и что ты делаешь), и тем, что благоразумие требует говорить или писать.
Он забросил свои комментарии к ибн Удаду. По правде сказать, он недалеко в них продвинулся. Проблема была в том, что Курафи не совсем понял первые страницы работы великого человека, и это создавало некоторые сложности при составлении комментария к книге.
Вместо этого он сейчас писал гораздо более личную (и очень драматичную) историю о том, как его захватили в море пираты, как его оскорбляли и избивали, как они плыли к Родиасу по бурному морю много дней и ночей, как он лишь по милости Ашара спасся от гигантских волн, а потом его продали в рабство Верховному патриарху дикарей-джадитов! Развратному, испорченному человеку, чья ненависть к звезднорожденным хорошо известна. Человеку, который поклялся отбить Ашариас, и вернуть ему прежнее имя, и сжечь живьем всех тамошних сторонников истинной веры!
Курафи позволил себе использовать отборные, яркие описания выдуманных пыток, которым его якобы подвергали после прибытия в Родиас. Он утверждал, что стоически выдержал их все, ведь Ашар и звезды, сияющие огни вдохновения, всегда были с ним.
Куртизанка – ее звали Тулия – улыбнулась ему через плечо, выходя из комнаты. Она была не из болтливых. Ему это нравилось – ибн Русад предпочитал говорить сам. Теперь он уже хорошо владел языком Батиары. Вполне посильная задача для такого умного человека, как он!
Его основная задача, хоть он никогда не признался бы в этом дома, была очень интересной. Он работал в красивом палаццо графа Ансельми ди Вигано над словарем для переводчиков, куда входили ашаритский, научный тракезийский и киндатский языки. Ди Вигано, довольно образованный и культурный человек (это наблюдение также не будет изложено в письменном виде), убедил Верховного патриарха позволить ибн Русаду заняться этим трехъязычным проектом. Появление Курафи за год до этого сочли волей провидения: его объявили даром Джада. Верховный патриарх выкупил его у пиратов и отправил к ди Вигано для участия в этой работе.
В первые месяцы ему дали учителя, который обучал его языку Батиары. А также – поскольку это было очевидной необходимостью – доктринам и ритуалам Джада. Через полгода ибн Русад официально стал одним из детей солнечного бога, приняв эту веру во время церемонии в домашнем святилище палаццо Ансельми ди Вигано. Ди Вигано лично поручился за него, что имело большое значение. Важные люди присутствовали на этой церемонии. После нее устроили пиршество.
Курафи не возражал. Что он мог возразить, в самом деле? Кроме того, работы многих ученых и святых людей свидетельствовали, что насильственный переход из веры Ашара не губит душу человека. На это существовал точный аргумент: так как самоубийство – грех, поступок, позволяющий не быть убитым джадитами, оправдан.
Люди регулярно переходили из одной веры в другую по той или иной причине. Киндаты и джадиты в Маджрити все время так поступали. Прежде всего, переход в иную веру спасал тебя от выплаты подушного налога с еретиков.
В одиночестве Курафи продолжал молиться Ашару и звездам, соблюдая осторожность. Не так давно один из придворных чуть было не застал его стоящим на коленях. После этого он больше не опускался на колени во время молитвы и молился молча.
