Ления и Гвиданио Черра выбежали на улицу, на которой они стояли. И резко остановились, тяжело дыша.
– Хорошо, – спокойно произнес Фолько. – Хорошо, что вы здесь. Отдышитесь, а потом проводите бен Натана домой. Я пойду во дворец отсюда.
Он улыбнулся Черре. У них своя история, вспомнил Рафел. Вряд ли он когда-нибудь ее узнает. Ты встречаешь людей, поду- малось ему, проводишь с ними время, беседуешь, совершаешь несколько поездок, делишь трапезы… и обычно так и не узнаешь, какие дни и ночи привели их к моменту встречи с тобой. Что сделало их теми людьми, с которыми ты познакомился.
Ления спросила у него:
– Ты в порядке?
Он кивнул:
– Как ты узнала, где я?
Она ничего не ответила. Даже отвела глаза.
Ответил Черра:
– Мой человек пришел на границу города и ждал нас, когда мы сошли с парома. Он нам сказал. – Он взглянул на Лению, но больше ничего не прибавил.
А мог бы прибавить. Это было очевидно. Больше похоже на придуманную историю, а не на правду. И Рафел, возможно, никогда не узнает, в чем было дело. Жизнь переполнена неизвестными вещами. Несмотря на это, ты пытаешься хотя бы отчасти управлять тем, что может с тобой случиться.
Рафел подумал, что очень хорошо понимает стремление серессцев обладать информацией.
Но когда они вернулись в палаццо д’Акорси и остались вдвоем, он все-таки узнал больше. Потому что она тихо сказала:
– Давай сядем. Мне нужно кое-что тебе рассказать.
И рассказала. Историю о потустороннем мире, на которую он не знал, как реагировать. Но он и не должен был на нее реагировать. Он всего лишь выслушал ее. Это была история Лении. Ее жизнь. Она сама должна была в ней разобраться. И она все же собиралась в Бискио.
Сараний делла Байана, верховный священник, стоял в своем красивом Святилище Джада Милосердного в Фиренте и улыбался. Наступил Праздник Весеннего Солнца, один из самых его любимых дней в году. Когда-то это был языческий праздник (он знал это, большинство людей – нет, да им и не нужно было этого знать), а теперь он стал радостным днем в календаре джадитов: он принадлежал богу и тем, кто его почитает.
Строго говоря, Сараний понимал: ему следует раскаяться в том, что он считает святилище
Он. Сараний. Он имеет на это право! Уже почти десять лет – в середине лета будет ровно десять. Наверняка Бог в милости Своей (а это святилище названо в честь Джада Милосердного!) позволит ему это? Это было проявлением гордыни, да, но после столь долгого и преданного служения этому храму она была ему простительна – так ему казалось, особенно сейчас, когда он стоял здесь и смотрел вокруг: раннее утро, свет красиво струится сквозь высокие, узкие восточные окна. И тишина. Сейчас здесь царит благословенная тишина, пока двери еще не распахнулись (по его приказу) и толпы людей не хлынули внутрь в этот святой день.
Это святилище не было самым большим в Фиренте. Таким было Главное Святилище с огромным куполом, которое стояло рядом с палаццо, где находилась городская администрация. Но это было самым красивым и становилось все прекраснее с течением времени, потому что Пьеро Сарди предпочитал его всем другим и щедро тратил деньги на его украшение, год за годом. Здесь находилась капелла, которая должна была когда-нибудь (через много лет, молился Сараний) стать могилой Пьеро. Его жена уже покоилась там, ожидая его.
Ей часто приходилось его ждать, так говорили люди. Не то чтобы Пьеро изменял ей с другими женщинами (хотя, возможно, и изменял), но этот человек уже давно был правителем Фиренты во всех смыслах, кроме официального, редко покидая свою контору раньше наступления темноты, даже в долгие летние дни, и снова приходя туда с восходом солнца. Каждый день.
Никто не мог обвинить его в том, что он не трудится в поте лица на благо своего банка, своей семьи, своего города.
Сараний делла Байана, названный в честь великого императора, основавшего на востоке Золотой город, теперь трагически павший, считал Пьеро Сарди человеком, прошедшим по крайней мере половину пути к божественному благословению. Ему достаточно было оглядеться вокруг, чтобы получить этому доказательство: картины на стенах и на куполе, скульптуры в альковах и капеллах, повсюду мрамор и алебастр, привезенные из знаменитых каменоломен Бариньяна. Элегантный изгиб лестницы восходил к кафедре, откуда Сараний обращался к пастве в такие дни, как этот. И к библиотеке наверху, куда вела дверь за алтарем или отдельный вход с улицы, с собственной красивой лестницей.
