в антигосударственной деятельности. С потолка! Они
добивались признания арестованными собственной «вины».
На папу давили, говорили, что его деятельность доказана,
все материалы есть и нужна его подпись, как формальность.
Обещали сразу же сообщить семье, что он жив и устроить
свидание.
Что касается оговоров, никто из работников завода ни
на кого доносов не написал, хотя каждого к этому склоняли,
чтобы спасти себя самого.
Папа очень переживал за нас, за то, что с нами творится
от мысли, что он утонул. Но он понимал — стоило подписать
обвинение против себя, это расстрел.
«Хороший» следователь убеждал папу в том, что хочет
ему помочь. Если папа признает свою вину и покается, ему
снизят меру наказания.
Китайская пословица гласит: «Не бойся, когда нет
доказательств, бойся когда следователь пристрастен».
В этот период руководителем НКВД (вместо
расстрелянного Ежова) назначили Берию Л. П. Он дал команду
выпустить часть арестованных и папа попал в эту волну.
На мой запрос в Комитет Государственной безопасности,
я получил письмо от 28. 08. 1990 г., в котором сообщалось, что
папа был арестован, как участник антисоветской организации.
В ходе следствия это не подтвердилось и 20 ноября 1939 года
он был освобождён из под стражи. Раньше мне на письмо не
ответили.
После освобождения, папа устроился работать
заместителем управляющего в контору «Союзутиль». В 1940
году у Румынии аннексировали Бессарабию (ныне Молдавия)
и он был командирован туда для организации системы сбора
утиля.
В Бессарабии сразу не разобрались в советских деньгах.
В Кишинёве, в ресторане, за обед ему выставили счёт 14
копеек. Он дал 20 копеек официанту и тот, уходя, все время
кланялся.
Когда была объявлена цена в 10 копеек за один килограмм
бумаги, сданной в утиль, привезли сдавать целые библиотеки.
Конечно, книги под нож не пустили.
Из всей этой груды книг папа решился взять мне только
одну книгу — «Завещание чудака» — Жюль Верна. Он был
52
беспредельно честным человеком.
И ещё, он купил маме шикарные коричневые туфли на
высоком, тонком каблуке всего за 3 рубля.
Конторе «Союзутиль» принадлежала «Щетинно—
щёточная фабрика». На ней папе сделали красивую щётку для
волос. Она у меня сохранилась до сих пор. Я её реставрировал.
Мы с папой часто играли в шашки, в поддавки. У папы
было двенадцать шашек, а у меня всего одна. И оказалось,
что папа мог мне сдать все свои шашки, а свою одну я не мог.
Потом я освоил метод игры и обыгрывал других детей.
А ещё я играл с ребятами в игру «Чапаев». Надо было
выбивать шашки «противника» щелчками.
В 1939—1940 годах я учился в пятом классе 122—й
школы. Школьные будни однообразны. Они не дают простора
фантазиям. Утром, после завтрака, мама клала мне в ранец
еду, чтобы в школе перекусить. Выходя из дому, съедал
самое вкусное, например, котлетку, а остальное выбрасывал.
Не любил, как другие дети приносить еду в школу. В пятомклассе
мне дали новую кличку — «Чудо—юдо».
На переменах мы, иногда, бегали в лабиринтах
фундамента строящегося возле школы здания. Самым
интересным школьным развлечением был «бой
кавалеристов». Мы учились во второй смене. В это время
на четвёртом этаже занятий не было. На большой перемене
оба пятых класса собирались в разных концах коридора
четвёртого этажа. Коридор был довольно широкий и длинный.
Половина каждого класса — «всадники» (кто поменьше и
полегче) усаживалась на спины второй половины класса
— на «лошадей». По команде, с криками «ура», эти два
отряда «кавалеристов» мчались навстречу друг другу, чтобы
встретиться в «смертельном бою». «Всадники», вцепившись
друг в друга, пытались повалить противников — сбросить с
«коней». Образовывалась «куча мала».
Однажды во время «боя» на четвёртый этаж поднялась
директор школы — Розалия Борисовна. «Бой» замер… Розалия
Борисовна никогда не повышала голос на учеников, но мы её
боялись. Если во время перемены она выходила из кабинета,
то в коридоре наступала тишина. Но Розалия Борисовна была
всегда справедливой. За это все ученики её уважали.
В 1940 — 1941 г. г. я учился в шестом классе. У нас была
уникальная преподавательница физики, Ревекка Наумовна.
Она хромала. Одна её нога была короче другой. На уроках
Ревекки Наумовны была такая тишина, что было слышно, как
