количество проблем. Оплату лечения Марьяночки в течении
трех лет, два года из которых пришлись на больницу «Адасса»
в Иерусалиме осуществляла больничная касса «Маккаби».
Касса потратила около двухсот тысяч долларов. За что ей
может быть выражена безграничная благодарность.
Во время лечения Марьяночки, необходимо было
получить бесконечное количество разрешений «Маккаби» на
оплату всего.
Поездку в одну сторону из Ашкелона в Иерусалим
также оплачивала касса. Одна поездка на такси стоила
семьдесят долларов (300 шекелей). Для этого квитанцию
надо было сдать в «Маккаби». Дважды, когда я сдал две
первые квитанции, я возврат денег не получил. Они где—то
затерялись. Мне повезло познакомиться с русскоязычной
служащей «Маккаби» — Ириной Дегетман.
Ирина оказалась опытным сотрудником «Маккаби» и не отсылала
мои квитанции в бухгалтерию, а сразу, сама
оформляла возврат денег за такси. Я искренне благодарен
Ирине за то, что в этом вопросе она облегчила в течении двух
лет мои проблемы с возвратом денег за поездки в Иерусалим.
Еще двадцать пять процентов стоимости поездки возвращало
«Общество помощи онкобольным»
Проблема была с едой. Марьяночка не могла есть
больничную пищу.
Она ела только то, что я ей готовил прямо в больнице.
Я брал для этого с собой кастрюльку — автомат и блендер,
чтобы делать суп—пюре из овощей.
Приходилось решать массу других проблем. Я сделал ей
дома огромное количество уколов, каждый из которых стоил
двести пятьдесят долларов.
Пересадка костного мозга ничего не дала.
После ещё нескольких химиотерапий, девятого августа
2007 года врачи объявили приговор — больше лечить
невозможно… От судьбы не уйдёшь.
Марьяночка сказала: «Я хочу умереть дома».
На следующий день увёз её из больницы…
За три года болезни не слышал от неё ни одной жалобы,
хотя её страдания невозможно описать. Когда в палату, во
время обхода, входили врачи и спрашивали Марьяночку, —
как дела?, — она всегда отвечала, — беседер (в порядке). И
улыбалась. Врачи уходили, а я говорил ей: «Какой беседер?!
Ты же еле двигаешься!». Профессор Дина Бат—Иегуда сказала,
что Марьяночка — герой.
Она прилагала все силы, чтобы я не волновался. Один
только раз, из сказанной Марьяночкой фразы, было понятно
о чем она думает. Я стоял возле окна и смотрел, как вдоль
моря разбивают новый парк. Потом сказал, что через год
здесь будет очень красиво. Марьяночка грустно ответила:
«Не говори мне, что будет через год…».
Когда привёз её домой, с моей помощью она вышла на
балкон. Посидела, подышала свежим воздухом и сказала:
«Папсик, тебе не трудно дать мне стакан воды?».
Как мне могло быть трудно?! Потом она медленно
перешла в комнату, села около меня на диване и сказала:»Я
тебе не мешаю?».
Кто ещё смог бы произнести такие слова в таком
состоянии? Ни разу в жизни я не встретил человека с такими
душевными качествами, с таким тактом, какие были у
Марьяночки…
Я ответил: «Мурзилка, что ты такое говоришь? Ты
должна быть всегда рядом со мной».
14 августа мы много и долго разговаривали. Но все
разговоры Марьяночка сводила к разговору обо мне. Она
сказала:
«Моя мама прожила 89 лет. Я ни разу до этого не
болела. Ты старше меня на 13 лет. Я все время думала,
что буду за тобой ухаживать, досмотрю тебя. Прости, что
оставляю тебя одного. Тебе будет трудно…».
«У тебя должен быть такой порядок в доме, чтобы
когда кто—нибудь зайдёт — Я не краснела».
«Ты должен ходить аккуратно одетым. У тебя все
есть».
«Ты должен хорошо питаться…».
И ещё о многом, о многом говорила Марьяночка.
Я был потрясён. Разве есть слова, которыми можно
выразить величие духа этой женщины, проявляющей такую
заботу и любовь к самому близкому и дорогому человеку
перед смертью?! И ни слова о себе… Нет, помню, о себе
она сказала единственную фразу: «Всё—таки мне продлили
жизнь на два года…».
Что творилось у неё в душе в это время, уже никто,
никогда не узнает.
На следующий день, 15 августа, ей стало очень плохо. Я
не знал, что делать, растерялся — капал ей в рот наркотическое
обезболивающее лекарство, держал её руку в своей и
