Глупая ошибка. Всегда нужна прокладка. Буферная зона между тобой и властями. Увы, мои родители были неосторожны и поплатились за это. Отец отдал свою жизнь во имя дела. Ведь если бы следствие вышло на него, моя история завершилась бы, не начавшись. Эти мысли повергают меня в уныние. Продолжаю механически перебирать полученные документы, и взгляд цепляется за одну фамилию. Чем занимался данный человек, из документа понять невозможно, но фамилия жжет и мучит. Хочется вышвырнуть бумагу прочь, как ядовитую змею.
Я старательно переписываю всех в общий список, в очередной раз безжалостно его расширяя.
Сотрудники Объекта уже классифицированы мною согласно тяжести прегрешений и простоте влияния на них. Как до них добраться? Где они? Сколько у них детей? Появились ли внуки? За многими следить, сидя в Спутнике-7, практически невозможно. Но мне требуется еще немного времени, чтобы закончить здесь дела.
И заодно довести до конца пару историй.
Я бросаю бумагу в камин. Этот документ не увидит никто, это только моя память, только мой инструмент. Список заключенных, которые работали на нацистов. Список заключенных, которые предали самих себя, своих близких. Которые из жертв превратились в садистов.
Как же больно и обидно было среди них увидеть имя Дэвида Гринштейна.
Так странно осознавать, что это чувство именно боль. А еще обида. Гринштейн нравился мне. Как жаль, что он причастен.
Придется менять стратегию. Он уже начал чувствовать себя не в безопасности в этом городе. Мой эксперимент «заставь человека сменить место жительства» почти завершен.
Но разве марионетка нацистов имеет право на жизнь?
Одергиваю себя. Заключенные не обладали выбором. Мне нужны еще документы. Как бы так сблизиться с Гринштейном, чтобы узнать правду от него самого? Как заставить его говорить, при этом не повышая уровень тревожности? Он и так нестабилен.
Молодость дает мне фору. Нужно действовать иначе.
Нужно уехать отсюда и сформировать систему поиска и наказания всех причастных. Куда мне торопиться? Возмездие настигнет каждого. Каждого по-настоящему виновного. Выжечь до седьмого колена тех, кто совершил преступления против человечества и ушел от наказания. Каждого, до кого я смогу добраться.
Мне нужны союзники. Лучшие союзники – жертвы. Надо внимательнее смотреть на лаборантов, участников экспериментов и жителей Спутника-7.
Возможно, именно тут я найду первого человека, кому смогу доверять.
Сын крутил в ручонках смычок, разглядывая его с поразительно серьезным видом. Габриэла сидела рядом, наблюдая. Она никогда не думала, что будет настолько счастлива. Счастье эфемерно, но после рождения Акселя обрело реальные формы. Раньше оно представлялось морковкой, которую подвесили перед твоим носом, и ты должен любым способом ее добыть. А сейчас можно было прикоснуться к нему, обнять, вдохнуть аромат волос и кожи головы. Родной аромат. Услышать первые слова. Почувствовать первые объятия. Ее сын рос слишком быстро. Как будто лишь вчера он появился на свет, вчера сделал первые шаги, а сегодня уже говорит. Мало говорит, меньше многих, но так выверенно, так точно, что ей порой не верилось, что это – ее сын. Что он вообще – человек. Как будто сам факт его рождения остался чудом, а чудес не бывает. Габриэла любила его до беспамятства. Так, как нельзя любить, такой любовью, которая выжигает все вокруг. Она смотрела на него, поклонялась ему, прислушивалась к нему. И одновременно оставалась отчужденной, ведь ее собственное детство прошло в таких условиях, в которых было невозможно научиться отношениям.
Единственный человек, с кем она смогла установить доверительный контакт и остаться собой, стал ее мужем. Второй, кто навсегда поселился в душе, – сын. С ним она была спаяна. Головой понимала, что его придется отпустить, он будет взрослеть, начнет принимать решения самостоятельно, понимала, что когда-нибудь он захочет познакомить ее со своей избранницей, но при мысли об этом испытывала такую чудовищную боль, что замыкалась в неистовой молитве: «Господи, пожалуйста, пусть он будет таким всегда». Пусть никогда не повзрослеет, а она никогда не постареет.
Габриэла протянула руку и коснулась светлого пушка волос сына. Аксель поднял на нее серьезные синие глаза и улыбнулся. На глазах выступили слезы, и Габи смахнула их нетерпеливым жестом. Нашла тоже время. У нее не было ни единой причины плакать, а все же хотелось.
– Мама! – сказал сын, и по щеке все-таки скатилась горькая капля.
– Да, милый?
– Сыграй для меня. – Он снова взял смычок в руки. «Р» Аксель не выговаривал, забавно проглатывая звук.
Габриэла с улыбкой сдалась. Она взяла скрипку, прикрыла глаза, и через несколько мгновений комнату затопила чистая мелодия. Музыка объединяла их, как будто можно было стать еще ближе. Аксель слушал ее, пританцовывая, а Габриэла играла, перебирая произведения. От легких и незамысловатых до печальных и торжественных. Он начинал бормотать или кряхтеть, когда скрипка пела слишком громко и быстро, закрывал глаза и садился прямо на пол, когда мелодию пронизывала грусть.
