Почти двухметровый патлатый Кирилл, вечно затянутый в кожу и сопровождаемый льющимся из наушников шлейфом музыки в стиле
— … Мальчики, у меня сегодня день странных видений! Кстати, месяц голодных д
— Ты же ведьма, Дашка, — буркнул Кирилл, — и вечно голодная. Тебя любой дух испугается, вдруг съешь.
Проигнорировав это замечание, девушка продолжала щебетать:
— Так вот, сначала дедушка в лаптях на центральной улице. А потом тётка с клеткой, в которой сидел голубь. Самый обычный, уличный, не породистый. Во дела, а?!
— Может, это жрица Афродиты? — предположил Аркаша.
— Ладно, Ктулху с ней! Показывай своё снадобье, — перешёл к делу Кирилл.
Аркадий извлёк бутылку с зелёной жидкостью.
— Бормотуха, — вынесла вердикт Даша. — Мы не потравимся хоть?
— Найди лучше, — парировал наш герой. — Сама понимаешь…
Он обвёл красноречивым взглядом кухонку, на секунду ставшую символом внешнего мира, упорно не желающего покориться законам эстетики и поэтому вечно сваливающегося в очередную смуту и неурядицу.
***
Отпив крепкое, отдававшее сивухой и микстурой от кашля, сладковатое благодаря рафинаду зелье, Аркадий закашлялся и в который раз убедился в том, что реальность никогда не сможет победить грёзу, ожидание праздника всегда будет лучше самого праздника, а сорвавший покрывало Исиды обретёт лишь разочарование. Что-то подобное он испытал, впервые приобщившись к тайнам плотской любви. Впрочем, приятный туман довольно быстро начал заполнять его голову, чистя её от печальных рассуждений.
— Как они это пили? — кривясь, проворчала Дарья.
— Сойдёт, — сказал Кирилл. — Так, Аркаша, мы с Дашкой сейчас вторую порцию этого пойла набодяжим, а ты пока раздуй самовар. А?
Аркадий кивнул, вышел на балкон и вскоре вернулся оттуда с подаренным на прошлый день рожденья кальяном.
— Погодка отличная, на балконе и посидим, — проговорил им.
— Богема… Разложение… Порок… Обожаю! — захлопав в ладоши, сказала Даша.
…Последнее, что сохранилось в памяти нашего героя — это пьяные хоровые песнопения на балконе под сверкание молний и шум грома (ночью началась неслабая гроза).
***
Как зачастую случается при сильном опьянении, сон Аркадия был столь же недолог, сколь и глубок. Проснулся он словно от резкого толчка и тут же, застонав, обхватил трещавшую голову. Неяркий свет раннего утра уже заливал комнату, так что воспалённый взгляд Аркаши выхватывал то грязный бокал, то недоеденный салат или огрызок фрукта в тарелке, то оплывший огарок в залитом стеарином подсвечнике, то пустую бутылку на полу, то раскрытый альбом Бёрдслея, то копию «Меланхолии» Дюрера или викторианского фото на стене. Гости покинули его обиталище (когда, как?), а в колонке явно села батарейка, так что рык Глена Бентона уже не сотрясал стены квартиры.
«Блевать не тянет, и то ладно. Нда, погуляли… Интересно, признавался ли я в любви Дашке? Надо попить, проглотить пару колёс янтарки и попробовать снова уснуть. Стоп, а это что… кто?..»
На краешке подоконника сидело, свесив вниз пухлые коротенькие ножонки, небольшое зеленоватое просвечивающее созданьице в неказистом балахончике. Точнее, сидела, поскольку созданьице явно было женского пола и внешне напоминало немолодую крепенькую бой-бабу, вроде сварливых крикастых поварих из летнего лагеря, куда Аркашу занесло в бытность шестиклассником.
— Привет алкашам! Чё уставился? — на чистейшем русском пропищала она. — Закурить не найдётся?
Подумал долю секунды, незнакомка добавила к своим словам внушительную непечатную тираду.
— Ты… кто? — прохрипел Аркадий.
— Фея я. Зелёная фея. Ты ж мечтал меня увидеть. На, любуйся!
— Фея?!
— Фея, фея. Небось, думал, что я — дама в кринолине? Ох, уж эти эстеты (фея презрительно сплюнула и снова вставила непечатное выражение)! Ты этикетку-то читал в магазине? Что покупаешь, и где это произведено?
— Читал…
— То-то.
Цитата из ненавистного Бродского (в одном разговоре Аркадий справедливо сравнивал его творчество с майонезом, залившим отечественную поэзию и лишившем её вкуса и разнообразия) добила нашего героя, он закрыл глаза и обречённо погрузился в забытье.
