И вот, спустя годы благоденствия, он тут как тут. Я снова боюсь, как пятилетний мальчишка. Я вижу вокруг миллионы послушных, напуганных людей и вспоминаю тот гроб во дворе. Пустой деревянный ящик, о котором все думали, что он полный, и потому он внушал людям страх.
Он ест слишком послушных. Он забирает тех, кто его боится.
Бабайка проголодался. И он снова идет к нам.
В поликлинике вообще ничего не соображают. А кроме них куда податься, если внутри разболелось? Врач живот мял, потом на УЗИ послал, а толку? Цирроз, говорит, не пей, вообще не пей — может, годик протянешь. А я пью? Как все, вечером четвертинку-другую, не больше. В выходные с мужиками, тогда понятное дело. Но чтобы спирт древесный или тормозуху какую, так ни-ни.
Болит. Дома таблеток поел, на кушетку лёг на потолок смотреть. Там лампочка: жена, уходя, люстру забрала. Без люстры живу. Зато не нудит весь день никто.
Повернулся на бок — пол облезлый. Опять же, никто не нудит, что покрасить надо. Но нутро-то болит.
Плюнул я, взял на углу поллитровку и пошёл за дома в лесополосу, недалеко, сразу за гаражами. Там аккуратно: брёвнышко, чтобы сесть, пенёк, чтобы стакан поставить. И тару бросить не стыдно — мусор везде, грязнее не станет.
Только присел, рядом зашебуршилось что-то. Посмотрел — слизняк огромный в кустах, коричневый, поболе килограмма. Ботинком потрогал, тем, на котором шнурок целый, на него ещё в четверг портвейн пролился. А слизнячище ботинок вроде как понюхал, и ему понравилось.
Откупорил, стакан наполнил не до края даже, ещё и внутрь не опрокинул, а слизняк этот сильней зашевелился, энергичней, так сказать. Надо понимать, беленькую учуял. Ну мне-то что? Я ж ему наливать не стану.
Принял, хорошо по жилам пошла, повторить бы.
И тут гад не слизняком оказался. Прыгнул на меня со всего маху в место, где печень ныла. И давай куртку рвать, потом мясо. Ору — боль страшная, из живота ошмётки красные летят, гадина во мне ход прогрызает. Тяну её — только больнее. Изнутри меня жрёт, а я её с собственными кишками наружу выдираю. Орал, пока не отрубился, думал — всё, капец, не проживу годик, что врачуга обещал.
Оклемался к ночи, куртка в крови, смотреть страшно, нутро жжёт нестерпимо. Гляжу, стакан-то разбился, а бутылка здесь на пеньке стоит, наполовину полная. В себя её, конечно, из горлышка — и сразу полегчало. Оно от родненькой всегда легко, но чтобы вот так, совсем хорошо стало, никогда раньше не получалось. Никакой боли, одна теплота и радость в том самом месте.
Пришёл я домой, куртку повесил. Потом когда-нибудь постираю. Надо, думаю, рану промыть, грязь там, кровь засохшую. Дело несложное, я ведь не алкаш какой, у меня и ванна, и оба крана открываются. Боязно дырку в животе трогать, но плеснул водой — ничего. Долго отмывал без мыла-то, последний кусок давно смылился, а новый недосуг купить было. Смотрю, а дырка заросла уже, только шрамы розовые тонкие.
Я пальцем надавил посильнее — зверюга внутри шевелится. Но не больно.
Так с ней и живу пятый год. С утра на угол за беленькой — без беленькой зверушка очень уж беспокоится, изнутри толкается. А как выпью — и мне приятно, и ей хорошо.
Я в журнале видел — под кушеткой много журналов валяется — организм человека это сим-би-оз. Органы разные вместе сотрудничают. Все довольны: как в доме, где люди приличные живут. Только если сосед какой окочурится? А он нужен всем… Его, скажем, всегда розетки чинить звали… Что тогда? Людям без электричества не жизнь, как людям без электричества? Вот и моя печень так — чуть из-за неё, дурной, всему дому хана не пришла.
Повезло: на зверюгу эту наткнулся. Откуда взялась — непонятно, может, и с другой планеты. Или там из другой галактики, неважно это. Но водочка наша ей по душе пришлась, это точно. Заметила, как я потребляю, и сразу разобралась, что к чему. Выбросила мою дохлую печень и стала вместо неё выпивку получать. Ну а взамен делает что надо от печени — сердцу там надо, почкам, не знаю уж. И все довольны. Говорю же — сим-би-оз.
Пряслов потянулся, открыл глаза — и, конечно же, увидел печку. То есть, он-то знал, что перед ним печка, но любой непосвященный принял бы ее за творение свихнувшегося конструктора. Еще бы! Беленые известью бока едва проглядывали сквозь переплетения серебристых труб, жгуты разноцветных проводов, нагромождения панелей, усыпанных мигающими индикаторами.
Неугомонный деревенский изобретатель Савелий Кузьмич Пряслов был настроен по-боевому. «Ну что, городские светила, — думал он, отходя ото сна, — слабо со мной тягаться? У вас институты, академии, гранты-шманты, а до такой штуки, как я, не додумались. Скоро на меня свалится все, что положено — мировое признание, „нобелевка“, а то и памятник при жизни отгрохают. Почему собственно, нет?»
