Храп за стенкой прервался на взлете. Раздалось невнятное бормотание, скрип кроватных пружин, и снова ночной морг погрузился в тишину. Вася дотолкал каталку до прежнего места, поправил сбившуюся простыню, залез с трудом, кряхтя и вздыхая.
— Лёнька, а у меня два внука и внучечка Машенька. Она меня «дедикой» называет.
Он понимал, что это было нечестно, но правоту надо было доказать! Скоро утро, больше не встретятся. Так и будет дальше мужик жить недоумком. Тьфу! Не жить уже.
— Знаете что, дедик, — Леонид приподнялся над каталкой. — А не пошли бы Вы со своими отпрысками куда подальше.
Умом Лёня понимал, что ведет себя неправильно. Мама бы не одобрила. Да, он раньше никогда такое не позволял себе:
— Василий, я не знаю вашу жизнь, но я предполагаю, что людям от нее было не сладко. И внуки ваши, и дети хватили от вас не только добра. Сами-то вы получили чего больше, горя или радостей? Вон сколько шрамов на теле, голова вся седая, пальца нет. Где оно, счастье Ваше?! Да Вы — такой же нуль, как и я! Нет! Вы еще хуже! Вы нуль в квадрате!
Серело июньское небо за окном. Летние короткие ночи заканчиваются быстро. В коридоре уже слышались шаги. Кого-то привезли. Два трупа лежали в холодном морге на каталках. Два нуля. Но какие разные!
Петрова умерла в понедельник утром. Похороны назначили на пятницу, выгадав лишний день, чтобы все желающие проститься успели на церемонию. А желающих и вправду было много, если не сказать очень много.
За свою не слишком долгую, но вполне спокойную, а временами даже счастливую жизнь Раиса Николаевна завела прорву знакомств. Стоило ей выйти из дома, как число знакомых неизбежно вырастало на два, три, а как-то раз вообще на семь человек. Самое примечательное: сама Петрова ничего для этого не делала и цели расширить круг общения себе не ставила. Но вот поди ж ты — тянулись к ней люди.
Старшая дочь Петровой такую общительность не одобряла.
— Тратишь время на пустой треп. Липнут к тебе одни пиявки и нытики. Думаешь, они тебя ценят? Да им вообще неважно — кому, лишь бы поплакаться, а ты уши развесила, вот болтуны и рады.
В словах дочери, хоть и неприятных, была доля истины. Новые знакомства действительно развивались по одной и той же схеме: начиналось с безобидного «как пройти к остановке?» или «я вижу, у вас в корзине кабачки, а что вы из них готовите?», а заканчивалось «муж не дает денег на детей» и «все болит, ничего не помогает». Конечно, беды были у всех разные, но у каждого требовали срочного душеизлияния. Петрова внимательно слушала и старалась дать хороший совет, который, как она верила, поможет решить проблему ее визави. Со временем ей стало казаться, что это ее миссия на земле, и вскоре женщина стала давать советы даже когда их не просили.
Вот и в день своей смерти, уезжая на «скорой» и держась за сердце, Петрова прошептала бледной встревоженной дочери:
— Оля, если не вернусь, не траться на могилу. Места на кладбище такие дорогие, а у нас Кирюшке поступать в этом году. Кремируйте меня, дешевле выйдет.
Дочь не выдержала порции материнской мудрости и разрыдалась. А Раиса Николаевна и правда домой больше не вернулась.
Теперь ее тело, омытое и наряженное в любимое зеленое платье с уже давно немодными, но такими милыми оборочками, лежало в закрытом гробу и ждало кремирования.
— Что ж ты мне сердце на части рвешь? Как могла ты бросить меня в такой момент? В трудный период моей жизни, так сказать, остался я совсем один!
Плаксивый голос звучал совсем рядом.
— Пятнадцать лет вместе прожили. Душа в душу, так сказать. И вот, подлянка, значит, от тебя? О себе ты подумала, а обо мне, значит, нет? — Обладатель голоса был явно нетрезв и очень расстроен.
Тело Петровой едва заметно дрогнуло. А плакальщик входил в раж.
— Что же теперь делать? Скажи, как мне жить без тебя?
Кто-то был в беде, просил совета, и этого импульса хватило, чтобы разбудить покойницу.
С большим удивлением Раиса Николаевна обнаружила, что слышит мужской голос. Вслушиваясь в причитания, она поняла, что человек перенес потерю близкого. Поначалу ей даже показалось, что плачут о ней, но она быстро разобралась, что к чему. Голос был ей абсолютно точно незнаком и оплакивал какую-то Надю.
Проникшись симпатией к горемыке, Петрова по старой привычке решила с помощью наводящих вопросов дать человеку выговориться.
Осторожно откашлявшись, она сказала:
— Надя — это ваша супруга, да?
За крышкой гроба что-то упало. Петрова прислушалась — тишина.
— С вами все в порядке, мужчина?
Чертыхнулись, звякнули, глухо пробормотали:
— Кто здесь?
Раиса Николаевна вежливо объяснила кто.
Мужской голос долго не подавал никаких сигналов, и Петрова решила, что несчастный испугался и ушел. Но ее тело не умирало обратно, а значит, она еще нужна на этом свете.
— Женщина! Вы это… живая, что ли? Вас по ошибке того, в гроб-то?
— Нет-нет, никакой ошибки, я в понедельник умерла. Но вас почему-то слышу.
