Дин поднялась и, ни слова не говоря, зашагала прочь — не в сторону поселения, а в лес. Спрятаться хотя бы от самой себя на время. Но в первую очередь — от Тина конечно. Такого притягательного и такого недостижимого. Она боялась, что друг увяжется за ней, но Тин, удивительно понятливый человек, остался валяться на камнях у источника.
Увы, от самой себя не спрячешься. А иногда хочется: прийти в безлюдное место и оставить там самые тревожные раздумья — пусть себе висят на голых скалах, в крайнем случае, на деревьях, и поедают сами себя. Увы, даже в самом безлюдном месте человек неотделим от своих мыслей. Дин подозревала, что покой надо искать не снаружи, а внутри. И удивлялась: прежде, в те почти забытые времена, когда она жила в отцовском замке… даже не во всем замке, а в одной — довольно-таки скромной, надо признать — библиотеке, ей это удавалось. Может, потому что тревоги тогда были еще детскими, не несли с собой столько внутреннего несогласия — с собой и с миром?
Да и лес оказался не таким безлюдным, как мечталось, но этого следовало ожидать: теперь стражи патрулировали не только границу с Фирной, отдельные отряды выделялись и для охраны селения, чтобы ни один злонамеренный чужак больше не прошел к источнику.
И были б еще стражи незнакомые — могли бы задержать как подозрительную личность, привести к начальству на допрос. Глядишь, и отвлеклась бы. Так нет же — все уже Дин в лицо знали, улыбались приветливо, здоровались. И шли дальше. Служба потому что, болтать некогда.
Когда стражи скрылись и вида, стало совсем тоскливо — будто и не одиночества Дин искала, а наоборот — общества. Или просто, как часто в последнее время, сама не знала, чего хочет. Побродила, конечно, еще немного, но без особого удовольствия, просто не хотелось слишком быстро возвращаться.
А когда на обратном пути проходила мимо источника, Тина на берегу уже не было.
Тин не без труда заставил себя задержаться у источника — не стоило навязывать свое общество Дину, который явно желал побыть наедине с собой. Тем более, что в полном одиночестве ему остаться не грозило: усиленные патрули регулярно обходили округу, и казалось, что они вездесущи, невозможно было ступить и шагу, чтобы не столкнуться с воинами. Оставалось надеяться, что они окажутся достаточно деликатными, чтобы не навязывать Дину своего общества.
Ну и потом… Тину самому стоило побыть немного в одиночестве и поразмыслить. До сих пор у него не было на это ни времени, ни сил. Мысли мелькали, конечно, куда ж без них, но выстроить какую-то цельную картину собственной жизни — не будущей, нет, но настоящей — у Тина никак не получалось.
Он пытался разобраться в себе: сколько в его привязанности к Дину было его собственного чувства, выросшего из приязни и благодарности, а сколько — наведенного неким странным существом, чтобы он без лишних раздумий отправился в далекий опасный путь. Но отделить свое от чужого в собственной душе не получалось. Во-первых, за время путешествия Дин успел по-настоящему прорасти там, в душе, корнями, а во-вторых, стоило задуматься, и Тин понял, что не видит большого смысла в этих попытках — с чего бы все ни начиналось, значение имеет только то, что происходит между ними здесь и сейчас. А сейчас это уже настоящая дружба, от такой не отказываются.
И почему-то сейчас он был совершенно спокоен за свою супругу, как будто между ним и Лесным, кем бы тот ни был, существует некая негласная договоренность, сделка: пока Тин здесь присматривает за мальчишкой, его жена тоже под присмотром… может быть, самого Лесного.
Но главное, что не давало ему покоя, это мысль о возвращении домой… без Дина. Дверь, через которую мальчишке предстоит уйти, Тин представлял себе по-разному, но, вне зависимости от картинки в воображении, сердце сжималось всякий раз, когда эта придуманная дверь захлопывалась, отделяя его от друга. Этой чудовищной несправедливости, неправильности даже названия не было. Но и изменить что-либо Тин был не в состоянии — разве только втайне мечтать, чтобы эта дверь не отворилась. И в то же время Тин точно знал, что ничего не сделает, чтобы помешать другу уйти… как бы ему этого ни хотелось. Проводит — и вернется домой, залечивать душевную рану, искать жену и путь к ее сердцу. И способ преодолеть проклятие.
От раздумий его отвлек знакомый голос:
— Поговорить бы…
Селех. Как подошел — непонятно. Здешние воины владели искусством двигаться плавно и неслышно, они то водой перетекали с места на место, то переступали мягкими звериными лапами. Или просто тенями возникали за спиной, и пока голос не подадут — не догадаешься об их присутствии. Как сейчас.
Тин принял сидячее положение и жестом предложил воину присесть рядом. Однако Селех отрицательно покачал головой:
— Не здесь. Разговор серьезный. Пойдем лучше в общинный дом — там сейчас никого, нам не помешают.
В общинном доме действительно оказалось пусто. Селех не спешил: вскипятил воды, поставил перед Тином кружку травяного отвара, уселся напротив и только тогда заговорил:
