Осторожно ступила на ближайший валун, примерилась — вроде устойчиво, но прозрачная волна плеснула поверх камня, напоминая о ненадежности пути. Дин вздохнула — и шагнула еще раз… и еще. Спустя всего несколько прыжков сапоги промокли на сквозь, зато тело как-то приноровилось сохранять равновесие, выработало свой ритм, и Дин казалось, что она не прыгает даже, а перелетает с камня на камень, чуть сгибает ноги в коленях после каждого приземления, потом выпрямляет пружинисто — и летит дальше. Ей это даже нравится начинало… до того момента, когда прозрачная вода пронесла-проволокла мимо каменной гряды что-то живое, отчаянно трепыхавшееся, и не разберешь, человека или зверя. А Дин и не пыталась разобрать, даже подумать ничего не успела — рванулась, сама чуть следом не бултыхнувшись, сцапала пальцами за что попало и потянула. Река добычу отдавала неохотно, но Дин все же удалось втащить к себе на валун несостоявшуюся жертву водной стихии. Жертва засипела, закашлялась, а потом, разогнувшись, подняла благодарный взгляд на свою спасительницу, и Дин увидела, что это вовсе не зверь. А кто? Человек вроде бы, но какой-то странный — маленький, остроносый, широкоротый, облаченный в пестрые лохмотья. Но глаза вполне разумные.
— Благодарю тебя, спасительница, — прохрипело существо.
— Дальше сам сможешь по камням? — с сомнением спросила Дин.
— Справлюсь, — криво усмехнулся собеседник, — тебя больше не обременю.
— Да я не… — попыталась оправдаться Дин, но человечек только махнул рукой и прыгнул вперед, на следующий камень А Дин — за ним.
До берега они добрались совсем скоро, недалеко оказалось, а потом оба рухнули рядом, словно вода последние силы отобрала, но рухнули — счастливые. Смеяться не могли, но улыбались вовсю, глядя друг на друга.
— Слуш, девуль, — проговорил, отдышавшись, человечек, — у меня тут жилище недалеко. Не откажешься от гостеприимства лесного отшельника?
— Не откажусь, — поразмыслив, решила Дин и с трудом поднялась на ноги — все же до предложенного приюта надо было еще как-то дойти.
Нежданный спутник привел Дин к неказистой лесной избушке, которая, впрочем, внутри оказалась куда больше, чем выглядела снаружи. Но сил раздумывать об этом странном явлении у беглянки не было, зато соломенный тюфяк в отгороженном латаной занавеской уголке манил так, словно только ради него она и проделала весь этот путь.
Тин просыпался тяжело, медленно, словно всплывая из глубокого небытия, даже настойчивый стук в дверь и голос камердинера не сразу заставили его вернуться в этот мир. Но еще прежде голоса в пробуждающийся разум постучалось смутное воспоминание: словно жизнь успела как-то измениться… даже не жизнь, а он сам, и перемены эти были какие-то неправильные, тревожные, но в чем они состояли, Тин никак не мог осознать.
— Лей[2] Райн! — голос из-за двери все же пробился к сонному разуму. — Лей Райн! Лей советник требует вас к себе.
Дед? Что ему могло понадобиться в такую рань?!
Впрочем, на деле оказалось не так уж рано — солнце за окном близилось к зениту, и Тин мог только подивиться, что провалялся в постели столько времени. Мысли в голове ворочались лениво, тревога, ворвавшаяся в сознание при пробуждении, отступила куда-то в глубину, а потому Тин, не пытаясь строить догадки, умылся, оделся неспешно и оказался на пороге дедова кабинета лишь спустя двадцать минут.
Дед кинул на него пасмурный взгляд исподлобья:
— Яви-и-ился!
— Что-то случилось? — уточнил Тин.
Хотя мог бы и не уточнять: иначе с чего лею советнику пребывать в столь мрачном состоянии?
— Случилось, — откликнулся после некоторой паузы дед. — А что именно, я хотел бы узнать у тебя.
— У меня? — опешил все еще не до конца проснувшийся внук.
— Что ты вчера наговорил этой девочке? Что натворил? — дед вопрошал тихо, почти шепотом, однако чувствовалось, что он на грани гневного крика.
Девочке?.. Вчерашний день — как и все предыдущие — внезапно отчетливо всплыл в памяти и заставил Тина со стоном схватиться за голову. Казалось, все это время он просуществовал как во сне, наблюдая за событиями из какого-то дальнего закоулка собственного сознания, а за него жил, действовал, говорил кто-то другой. Какой-то чужак, отвратительный чужак, способный произнести слова, которые Тин никогда бы не… Но глупо прятаться от действительности — этим чужаком, этим чудовищем был он сам.
— Что случилось, дед? Что?!
Советник молча протянул внуку свиток.
Пальцы Тина дрожали, когда он разворачивал послание. Он боялся непоправимого — того, что могла бы совершить с собой девушка, униженная, оскорбленная, очутившаяся в чужом доме, где она никого не знает и не может рассчитывать ни на чью помощь.
Буквы расплывались, напрыгивали друг на друга, и прошло несколько долгих секунд, прежде чем Тин взял себя в руки и смог прочитать написанное:
