Из обратного путешествия через Талвой ему запомнились не беседа с князем и не красоты столицы, а смешная женщина-садовница, которая учила его выращивать диковинные цветы, и травница Ирда, которая встречала его у околицы, словно заранее знала, что он вернется в этот день, и ни на мгновение не усомнилась, что он — это он, словно Тин все еще щеголял с той же личиной. Он даже в зеркало заглянул, когда они дошли до домика Ирды, но нет, в зеркале отражался настоящий Тин, каким он знал себя до всех этих приключений.
Вот ей он решился поведать свою историю, а потом добрая женщина плакала у него на груди, но отплакавшись, вытерла слезы и решительно заявила:
— А все равно никуда друг от друга не денетесь. Как были связаны ваши пути, так и остались.
И он поверил. Может, потому что очень хотел поверить.
В Фирне, в пограничном городке-крепости Тарне он повел себя умно: сначала убедился, что есть караван, с которым он может уже на следующий день выдвинуться в столицу, и только потом отправился сдаваться местному чиновнику охранительной управы.
Тин оказался прав в своей предусмотрительности: чиновник повертел в руках грамоту от столичного коллеги, похмыкал, а потом назначил такой день, когда Тину надо было отметиться в столице, что если бы не караван, пришлось бы отправляться верхом в одиночестве. И это в Фирне, где чужестранца не только не накормят, но еды даже за большие деньги не продадут, не говоря уж о ночлеге. Да и небезопасно в одиночестве на дорогах Фирны, потому и путешествуют с караванами не только торговцы, а и просто любые путники.
Еще удачей было, что караванщиком оказался тот самый друг Тарнея, что выручил их в прошлый раз. Итвар. С ним можно было не беспокоиться о своей безопасности.
И действительно, путешествие прошло на редкость гладко. Грустно, что их совместный путь с Дин таким гладким не был, с другой стороны — разве могли бы они узнать друг друга так хорошо, если бы судьба не посылала им испытаний?
А еще спокойная и довольно скучная дорога оставляла много времени для размышлений. Даже, пожалуй, слишком много: Тин додумался до того, что начал ревновать жену… к самому себе. К тому Тину, что был рядом с ней все это время. К тому, которого видела она. И это было до странности нелогично, но от этого не менее мучительно.
Не находя выхода из тупика, в который сам себя загнал, Тин даже попробовал мысленно обратиться к Лесному, но ответа не получил. Ничего удивительного: Лесной говорил, что звать его можно лишь в большой нужде, а беспочвенная ревность, безусловно, не была тем самым условием. И потом, ведь сказал же Лесной тогда: 'Дальше — сами'. Значит, нужно справляться самому. В том числе из собственными мыслями и чувствами.
Помогли ему мысли о цветах: тех самых незримых семенах в колыбельках, что ждали своего часа в его багаже. Очень живо представлялось, как он вызывает их к жизни… почему-то именно в родовом имении, в собственной спальне, хотя жить он там не собирался. Просто, наверно, это было единственное место, на короткое время ставшее для них общим. Не для Тина Ари и Дина Роса, а для Тина Аироса и его жены Дин. А где он поселится по возвращении, Тин пока не решил, но к мите Тауле он, разумеется, возвращаться не собирался — именно потому, что не был больше тем Тином, с которым почтенная горожанка была знакома. Пожалуй, следовало сначала остановиться в столичном особняке Аиросов. А потом… потом, когда у них с Дин будет свой дом, они вместе посадят оставшиеся цветы — он намерен был приберечь часть колыбелек.
Ему нравились эти фантазии и нравилось само слово 'колыбельки', которым эти невнятные комочки называла садовница. Ему вообще нравилось пребывать в том будущем, которое рисовало его воображение, и он не слишком охотно вернулся в реальность, когда караван въехал в Шамху.
В столице Фирны ему повезло снова — Тарней оказался дома и рад был принять его у себя. Было очень странно, что люди, которые успели полюбиться ему за время пути, узнавали его в новом облике без сомнений и долгих раздумий. Как будто были готовы к таким переменам. Наверно, на тех, кто стал нам близок, мы смотрим не глазами, а сердцем, а потому узнаем под любыми личинами. Так думалось Тину, когда он наслаждался теплым приемом в доме караванщика.
Он хотел отправиться в Охранительную Управу с самого утра, но Тарней убедил его, что смысла в этом нет — большие чиновники начинают свой день куда позже. Так что, прогулявшись по городу, Тин очутился перед дверью Управы около полудня, и то пришлось подождать.
Чиновник — тот же самый, с которым Тину пришлось беседовать в прошлый раз, — едва взглянув на посетителя, проследовал в свой кабинет, и только спустя четверть часа дверь приглашающе отворилась. И в этот момент Тин понял, насколько он напряжен и… напуган. Помнилось и пребывание в вонючей камере, и — смутно, с провалами — болезнь, и волнение после нее — успеют, не успеют… Ему понадобилось все его мужество, чтобы переступить порог кабинета.
Чиновник молча изучил документы, потом поднял глаза на Тина:
— Значит, такова ваша настоящая внешность?
