— Ну? — сказал Игрек. — Давай, думай, думай, решай. — Мел у меня раскрошился. Стоишь тут у доски, как у стенки. Боковое солнце в окно выбивало сплошные оспины и белесую пыль в коричневом линолеуме. Все равно я этого уравнения не решу. Когда объясняли, я читал «Трудно быть богом» Стругацких — всего на два дня дали.
— Вениамин, — сказал Игрек, — подскажешь — как раз четыре на двоих вам придется. — Он подчеркнуто отвернулся и пошел по проходу между партами. Венька привстал и аккуратно кинул шпору мне в руки.
Солнце пропекало через вельветовые куртки. Растянувшись, мы шли по степи вдоль телеграфной линии. Лямки рюкзаков давили и терли плечи. Мы выпили воду из фляжек и жевали стебли кислицы. До Тюкавкино оставалось километров восемь. Рюкзаки девчонок и Нину Павловну отправили вперед на подводе. Клейкая слюна отдавала во рту плесневелым сыром. Я споткнулся. — Да рюкзак давай, — разозлился Алеха. Дорожки пота сохли на лице. — Заткнись. — Счас по морде замажу, — он дергал с меня лямку: — устану — ты понесешь…
«Знаешь, что он ей написал: эть, мать… Покурим? Давай. Знаешь, у меня в третьем классе было… Эх, ни фига себе, да… Слушай, как ты думаешь? Наверняка. Да точно. Вот же гадство. А посмотришь — порядочная, сука. Жизнь… Слушай, помнишь?.. Ну. Только никому. Ты чо? Я с ней начал тогда, потом его встретил вечером, курили там, я рассказал тоже, он ты чо говорит, я не понял сначала, потом вроде дошло, морду тебе набить, говорит, говорю морду не ты один умеешь бить, посмотрел так, потом засмеялся, ладно, говорит, не хочу тебе жизнь портить…»
— Кто?! — повторил директор, грохая в пол костылем. Грузный и грозный без ноги. — Кто это сделал, я спрашиваю?! Молчите… Трусы!.. — Под сиденье учительского стула была привернута снятая с самолета батарея «БАС‐80», полюса подведены к двум вбитым заподлицо гвоздям. Наша классная «Бомбежка» уселась… и вышло кое-что! — Весь класс — за родителями, пока не признаетесь!! — врубил приговор директор. — Я… — поднялся Алеха. — Я… — я тоже встал. — Ну и дурак. — сказал Алеха равнодушно. — Мне-то что, сойдет, а ты чего лезешь.
У Оли Негинской были черные гладкие блестящие волосы до плеч и очень белое матовое лицо. В шестом классе у нее была фигура совсем как у взрослой. Когда на физкультуре она бегала в своей синей футболке, груди ее подпрыгивали; смотреть на них было неловко, но все глаза тянулись. Про нее ходили слухи; мы им верили. Она часто смотрела исподлобья, как-то печально и лукаво одновременно, как «Суок» из «Трех толстяков», и мечталось до дрожи обнять и поцеловать ее, посадить на колени, укрыть от всего, говорить, что она все равно самая лучшая, вечером в постели долго перед тем как заснуть о таком только и думалось.
Колька высился надо мной, и на заборе качалась его огромная тень от фонаря. Пацаны его молча сомкнули круг. Он ударил меня правой по носу, потом левой в глаз и опять левой в челюсть. Тройчатка. Венька, его не трогали, очутился сбоку и трясущимися руками раскрывал свой перочинный ножик. Колька отшвырнул его плюхой. — Ах, так еще! — вызверился он. — Доставай свинчатку, Муха!..
— Помнишь, что написал Негинской Коробков? — спросил я. — Что? — спросил Алеха с забора. — Ну, помнишь?.. — А, то? помню. — Ну, так я могу написать ей то же самое. — Что то же самое? — не понял он. — Слушай, Венька, скажи ты толком. — Ну, то же самое… — Алеха хлопнул глазами: — Ты что, влюбился в нее, что ли? — он удерживал равновесие на заборе. — Ну дела! Прими мои поздравления.
Мы лежали на холмике за домом. Среди прошлогодних бурых травинок лезли бледносалатовые. Спину и затылок грело солнце: апрель. «Бедное сердце, осаждаемое со всех сторон», — сказал Алеха. — «Что же касается Атоса, он давал советы лишь в тех случаях, когда его об этом просили, причем очень просили», — сказал я. — Слушай, ты помнишь, как появился на свет Рауль? Ночь Атоса и де Шеврез в доме священника? — Ну, помню. — Никак у меня это в голове не укладывается. — Знаешь, у меня тоже, — признался он. — Как она могла?..
Перед станционным мостом белел наш километровый столб. «6541» — до Москвы. Мы скатились на великах с насыпи и погнали по ровной, как стол, сумрачной степи.
Когда рассвело, дождик стих. Туман рассеивался над рекой, цепляясь за мокрые кусты. Клев был отличный, только поспевай таскать.
Венькин поплавок подрожал и пошел вниз плавно и плотно. Соменок дергает; сазан водит; гольян тащит слабо; это было не то. Удилище согнулось: подсек он правильно. Я испугался, что отломится тонкий бамбуковый кончик (покупное барахло), и шагнул перехватить леску руками. — Брось! — закричал он. Здоровеннейшая рыбина выскочила и затрепыхалась, блестя. Чебак был огромный — сантиметров на сорок. — Ого! — закричал Венька. Я поймал больше в то утро, но таких здоровенных чебаков мне никогда не попадалось.
