— И когда отец умер. Она снилась мне. Всю ночь снилась. Я не мог понять, сплю или нет. Просыпаюсь, а это только кажется. И она рядом. Такие дела… Слушай… Замуж она не вышла еще?
— Не знаю. В январе собиралась. Может и вышла уже.
— А он кто?
Гурулев подумал, не удержался, сплюнул и не одобрил себя.
— Вот именно. Никто. Папа — завмаг. Ни рожи ни кожи. По-тупому наглый.
— Не понял. Так что она в нем нашла?
— А там и искать нечего.
— Значит, она ему сильно нужна, — мудро рассудил Теслин.
— В том-то и дело, что по-моему не очень она ему и нужна.
— Тогда, значит, дело в этом. Жаль, если так.
— Сама она не знает, что ей нужно.
— Жизнь ей отомстит, — детским голосом предрек Теслин.
— А. За что ей мстить. Она сама несчастней всех. …Об одном я жалею, — сказал он…
— О чем?..
— Что женщиной ее не сделал.
— Мог?..
— Мог…
— Зря.
— Не хотел — так. Так — не хотел. Понимаешь?
— Эх… Понимаю… Это зря. Это очень зря.
— Я знаю. И тогда знал. И все равно…
— Жизнь, — усмехнулся Теслин. Помотал головой. — Черт. Будто вчера ты уехал!
— Вчера. Три жизни только прошло с этого вчера.
— Полдвенадцатого, — посмотрел Теслин. — Мне с ноля на вахту заступать.
Гурулев расстегнул ремешок плоских золоченых часов, вложил ему в руку и сжал в кулак.
— Ты чего еще? — Теслин не ожидал.
— Держи, сука. Помнишь, как мы уезжали? Как не поменялись с тобой часами — ты не хотел, у меня лучше были? Да кончай, — решил обидеться Гурулев. — Ты что думаешь — я спьяну, что ли? На свои деньги куплены, после стройки, потом и кровью… твою мать.
Теслин смотрел с предельным чувством, глаза в темноте посверкивали.
— Следующий раз будет раньше, чем через семь лет, — сказал он. — Это я тебе твердо обещаю.
Теслин вернулся из темноты и провел Гурулева сквозь дырку в штакетнике. Низкий бетонный колодец под колпаком был неприметен в зарослях. Сюда имеет право входа, кроме нас, только командир флотилии, начальник штаба и начальник секретной части, блядь, сказал Теслин. Говорили шепотом.
Скобяной трап опускался в далекий подсвеченный бункер. По звучному бетонному коридору вошли в кубическое помещение и затворили блиндированную дверь. Теперь можно хоть песни петь, засмеялся Теслин.
Его напарник, цыганистый крепышок, и в самом деле отставил гитару и протянул твердую ладонь. На столе Гурулев увидел две бутылки, хлеб и колбасу. Я заранее ему сказал сходить, чтоб добавить, ты не против, пояснил Теслин.
Три стены до потолка занимали блоки аппаратуры со стрелками, делениями и верньерами. Две пары подсоединенных наушников висели на крючках и, кажется, попискивали. На четвертой стене крепилась откидная койка.
А как же вы, с некоторым испугом и уважением кивнул Гурулев на наушники. Потом чего-нибудь запишем, махнул рукой Теслин, не бзди.
Выпили, закусили, напарник затренькал на гитаре, пели, сбиваясь со слов.
Теслин все показывал дареные часы. Напарник достал из тумбочки добела протравленный хлоркой коралл — ребята привезли из дальнего похода. К подарку добавили модель подлодки, выпиленную из пластмассы.
Выпили еще и поговорили о телефонистке, забеременевшей от старшины, как она на инспекции прорвалась к адмиралу с криком при всех старшине жениться, а тот как раз заступил начкаром и примчался с пистолетом ее убивать, еле их утихомирили, теперь пиздец старшине — из-за него командир флотилии выговор получил, а морякам приказал обещать жениться после того, как баба сделает аборт, а уже потом посылать на фиг, так телефонисток не напасешься.
Выпили еще, Теслин снял с крючка бушлат и отпорол с рукава эмблему, молнии в круге перекрещены на мине, их отменили, сказал он, сами из красных мыльниц вырезаем, это наша, ОМРО, особые морские разведотряды, держи на память, таких уже больше не увидишь.
Выпили еще, надо было три брать, сказал напарник, я говорил, сказал напарник, пол уже покачивался, все сделалось легко и неважно, ну, у вас свой разговор, сказал напарник, я пока ухо придавлю, он откинул от стены койку на уровне головы, влез с табуретки и накрылся бушлатом, Алеха, ты там послушай, если что, а в четыре толкни, я повахтю.
Послушать, что ли, сказал Теслин, надел наушники, послушал и что-то записал в журнале. Хочешь, поспи пока в кубрике в моей шконке, предложил он, тебя все равно до смены вывести надо будет, чего так зря сидеть, мне для порядка хоть что-то отметить надо, на него, махнул на спящего вверху, надежды мало.
Веня, открыл вдруг глаза напарник, ты его не слушай, я тебе завтра значок «За дальний поход» достану, мичман из строевой части за бутылку сделает.
Утром шел дождь, размывал землю за окном. В щелястом сыром кубрике было зябко.
— На вахту через два часа, — сказал Теслин.
— Тяжело вам.
— Еще год. Два уже прошло.
— Недолго.
— Сравнительно.
Они курили в Ленинской комнате, подвинув стулья к раскрытому окну. Парнишка в синей робе, художник, выводил белилами по кумачу лозунг, сопя и переводя дух. Скучающие зрители, захаживая, следили.
Один подошел: «Алеха, дай твой гюйс — в город сходить.» Теслин не обернулся: «Возьми у салаг», — бросил через плечо.
— Так ты сейчас как?
