— Венька же в Ольку Негинскую влюблен, — сказал я и засмеялся. — Венька, влюблен ведь, да? — Он посмотрел затравленно. Пацаны молча лыбились. — Дурак ты, Алеха… — сказал он. — Записочки пишет! — закричал я. Теперь уже все смеялись. Венька стоял красный и озирался. Дьявол его дери. Таскай его записочки. Что я, не человек, что ли. Я сам в нее влюбился.
Я прислонил велосипед у крыльца и вошел не постучав. Они обедали. — Алеха, выдь на минутку, — сказал я. Они удивленно посмотрели; посмотрели внимательнее.
Я вынул из багажника «Одиссею капитана Блада» и протянул ему. Достал из кармана отцовскую старую трубку, мы вдвоем курили ее, и тоже протянул. — Ты… чо… — сказал он, лицом уже понимая. — Все, — сказал я, и он стоял, опустив голову, с книгой и трубкой в руках. — Когда?.. — спросил он.
Грузовик с двойным контейнером стоял во дворе на солнце. Солдаты из части помогали отцу носить вещи. Потом отец сел в кабину, весело помахал нам рукой и поехал на станцию.
— Ну, слава богу, — сказала мама.
Я взял модель клипера, черный деревянный маузер с красной рукояткой, пачку мелкокалиберных патронов и пошел к Алехе.
Он с мокрыми глазами отвернулся и высморкался. — Может, поживешь пока у нас? — спросил он. — Хоть четверть кончишь, а?
Провожало нас человек пятьдесят. Городишко-то крохотный, все друг друга знали. Всем было весело. Кроме нас, наверное. Подошел поезд. Мы с Алехой смотрели друг другу в глаза, не зная, как себя вести. Обняться мы стеснялись. Мне было странно, что я спокоен, и спокойствие от этого было необычное. Только внутри мешала какая-то затрудненность, не шли слова. — Пиши, Венька, — сказал Алеха. — Как приеду, сразу напишу, — сказал я. — Ну, залезай в вагон! — весело закричал отец. Я стоял у окна и смотрел на Алеху. Он бежал рядом с вагоном. Он бегал лучше всех в классе. В конце перрона он начал отставать, хотя бежал уже как на сто метров. Я смотрел вслед поезду, пока красные огоньки последнего вагона не скрылись за поворотом на мост. Толпа разбредалась, переговариваясь. Дома я закрыл дверь в свою комнату, сел на стол, посмотрел на клипер и заплакал. Я плакал как ребенок, честное слово. Сидел так и плакал.
Мальчики, насмешливы и грубы,
Мальчики, обветреные губы,
Мальчики, нахальны и изменчивы…
…Мальчики неловки и застенчивы…
Ничего, любимые, вам мы не сказали.
Все. Забирают нас гулкие вокзалы.
Видите — построены в серые колонны.
Прощайте. В темноту
шагают
батальоны.
Девочки — в девятнадцать лет!..
Хоть сейчас — поцелуйте, посмотрите вслед!..
Мы ляжем в песках,
Мы ляжем в снегах,
Обожженную землю
Сжав в холодных руках.
Что же вы гадаете: дождемся? не дождемся?
Не ждите нас. Ждете? Вернемся. Вернемся…
…Мы вернемся к вам, поседевшим,
Замужним, заслуженным, располневшим,
…Озорной мальчишеской усмешкой
С фотографий пожелтевших.
Их вы целовали сколько раз?
Что ж. Мы — и мертвые — любим вас.
Не терзайтесь, девочки. Вся жизнь — война.
На губах — ярость, не ваши имена.
Ах, не надо, девочки, горькими словами.
Ваши фотографии истлели вместе с нами.
Отчаяньем строгим
Врезаны в небо
Памятников наших
Каменные мачты
…Наши милые, глупые девочки,
Ну не надо, не надо, не плачьте.
К вечеру Гурулев нашел штаб бригады. Матрос с автоматом скучал у калитки.
— Теслина не знаешь? — спросил Гурулев. — «Высокий такой, светлый? Знаю.» — «Позвать нельзя его?» Часовой оценивал стертые джинсы и сбитые башмаки Гурулева, слинявший армейский вещмешок.
— Сейчас вызову, постой здесь, — он зашел в будку и набрал телефон.
Солнце садилось за тополя, излюбленное и традиционное озеленение гарнизонов. Блестели провода и растяжки антенн. Гурулев застегнул на горле пуговицу фланельки. Прошел капитан второго ранга, зацепив взглядом. Часовой вытянулся и вздернул подбородок.
— Служили вместе? — он кивнул на флотскую фланельку Гурулева. — «В школе учились.» — «Давно не виделись?» — «Семь лет.» — «Ух ты! Закурить не будет у тебя?» — Оглянувшись, спрятал сигарету в кулак.
— Издалека приехал? — «Из Минска». — «Ни фи-га себе!..»
Из глубины листвы по мощеной дорожке зацокали шаги. Гурулев смотрел, отмечая заторможенное спокойствие. Высоченный худой матрос в белой форменке шагнул за ограду, озираясь.
— Ну, здорово, так твою мать и разэдак, — сказал Гурулев не те слова и не тем голосом, не зная вдруг, как быть.
Тот, недоуменную секунду уставясь, слушал и разгадывал голос, и черты его лица сместились беспорядочно:
— Ты?!. — выдохнул распущенным ртом. — Ага. Это ты или твой призрак? — сказал он, слетая с баса на фистулу.
Примериваясь, тиснули руки. Длинный Теслин тряхнул Гурулева за плечи. Тот подумал обнять его, но неловко было бы испачкать свежайшую теслинскую форменку.
У кубрика, дощатой одноэтажки за палисадником, сели в курилке — П-образной скамье со вкопанной посередине бочкой.
— Вырос ты, — сказал Теслин, пуча желтые глаза.
— Это по сравнению с тобой-то? В тебе сколько?
— Сто девяносто два.
