Но были такие люди, как Эстер, которые сказали себе: «Я
Она взяла свою медицинскую сумку и включила возле папы лампу.
– Так, давайте поглядим. – Она сняла повязку, которой я забинтовала папину голову.
Слезы вскипели у меня на глазах. Я наклонилась к Эстер и прошептала ей на ухо (справа от папы – у него плохо слышало правое ухо):
– Сегодня они нарисовали звезду на окне нашей лавки.
– Я знаю, – спокойно ответила она. – Я видела.
Я вытерла слезу. Конечно, она видела. Эстер и все остальные соседи. Теперь уже слухи об этом разлетелись повсюду. Я подумала о наших власть имущих, гражданах Франции, которые продолжают жить так, словно Париж не оккупирован, словно, несмотря на реальную угрозу всему миру, они могут беззаботно жить в роскоши – давать роскошные обеды и ужины и украшать их изысканными цветочными композициями. Да, какое-то время мы ухитрялись как-то выкручиваться, оставаться незамеченными, но только потому, что прятались за обманчивое ощущение безопасности. Но теперь покров сброшен, мы разоблачены, и все отвернутся от нас.
– Мы лишимся работы еще до Рождества, – прошептала я.
– Нет, – решительно возразила Эстер. – Этого не случится. У вас полно порядочных и благородных клиентов-французов, которые уважают вашего отца и поддержат вас.
– Таких, как доктор Беннион? – спросила я, качая головой.
Она тяжело вздохнула.
– Хорошие люди будут стоять до последнего, – ответила она, твердо глядя мне в глаза. – Не забывайте об этом. Не позволяйте злу заставить вас забыть о том, что в мире много добра. Все-таки цветов в Париже больше, чем сорной травы.
Она протянула мне носовой платок, и я взяла его. На нем были вышиты инициалы ЛРЖ, и я подумала, не принадлежал ли он когда-то близкому ей человеку.
– Спасибо, – пробормотала я, промокая глаза.
Передо мной была женщина, которая работала день за днем в больнице, ставшей военным госпиталем, лечила французов и немцев и, кажется, не знала страха. Я решила, что тоже хочу жить, как Эстер, без страха и с открытым сердцем. Смогу ли?
Я рассказала про нападение на папу, и Эстер нахмурилась, доставая из сумки бинты.
– Сейчас, – сказала она папе, придерживая рукой его подбородок, – будет чуточку больно.
Эстер очистила рану и стала сшивать его кожу так же, как я девочкой занималась рукоделием. Папа поморщился только один раз.
– Вот, – сказала она наконец, отступила на шаг и полюбовалась на свою работу. – Как новенький.
– Вы очень добры, – сказала я, когда мы с папой встали и пошли к двери. – Огромное спасибо. – Меня просто потрясла ее доброта.
– Приходите ко мне всегда. Я сделаю все, что в моих силах, – ответила Эстер и направила долгий взгляд сначала на папу, потом на меня. – Знайте, что мы вместе в эти времена.
– Да, мы действительно вместе. – В голосе папы звучала усталость.
Я взяла Эстер за руку и сжала ее.
– Пожалуйста, позвольте угостить вас ужином.
– С огромным удовольствием, – улыбнулась она.
Мы с папой вышли на лестницу и собирались подняться к себе, но замерли, внезапно услышав голоса на площадке второго этажа.
– Теперь их цветочная лавка наверняка прогорит, – сказал женский голос.
– Давно пора, – ответил ей другой голос. – Надеюсь, они уберутся из нашего дома. Нам меньше всего тут нужна еще одна еврейская семейка.
Мы с папой переглянулись, а женщины продолжали болтать, а потом зашли в квартиру. Мы с папой знали, в какую: где жили Франсина и Максвелл Тулуз. Их дочка Алина училась в школе вместе с Кози и много раз бывала у нас дома. Она была всегда приветливой, в отличие от ее чопорных и холодных родителей. Я решила, что дело было в моих довольно скромных платьях или в какой-то другой не менее глупой причине, поскольку у Франсины всегда был изысканный гардероб. Максвелл был единственным сыном крупного предпринимателя, строившего железные дороги. Ходили слухи, что отцу не нравилась его лень. Разочаровавшись в сыне, он просто давал ему деньги на комфортное существование, но не более того. Остальное богатство Максвелл должен был получить после смерти отца. Судя по частым жалобам Франсины на их квартиру, всем, кто знал эту парочку, было ясно, что они ждут не дождутся того дня.
– Не беспокойся, – прошептал мне папа, когда мы двинулись дальше. – Это просто безобидные сплетни.
– Но вдруг они…
– Тсс. Все будет нормально.
Я посмотрела на часы; прошло больше тридцати минут, и я сразу пожалела, что оставила Кози одну. Нужно было взять ее с нами, но… Я не хотела пугать ее. Но все же нас не было дольше, чем я рассчитывала. Последний пролет я одолела почти бегом, свернула за угол в коридор, который вел к нашей двери, а она… была распахнута.
– Кози? – позвала я, вбежав в квартиру. Когда мы уходили, я закрыла дверь, а Кози знала, что ей нельзя никуда уходить.
– Кози!
– Кози! – подключился ко мне папа.
Ее пальто, туфельки – все на месте. Я заглянула в ее спальню, в мою. Пусто. Я осмотрела гостиную – на полу валялся месье Дюбуа. Я схватила его, прижала к груди и залилась слезами.
