Все цветы Парижа полностью

Через мгновение Рейнхард открыл дверь, я едва успела натянуть на себя одеяло. Он долго смотрел на меня. За окном луна вынырнула из облаков и осветила его лицо – напряженное, с темными тенями под глазами и щетиной на щеках и подбородке. Он был пьян, я поняла это по запаху. И когда он шагнул к моей кровати, я задрожала. Не здесь. Где угодно, но не здесь. Мне было невыносимо подумать о том, что Кози станет свидетельницей этого ужаса.

Вместо этого он остановился и кашлянул.

– Я уезжаю на месяц по важному делу.

Я кивнула, а он наклонился, сдернул с меня одеяло, потом простыню и направил на меня свой свинцовый взгляд. Тяжело дыша, он положил огромную ручищу на мой живот; кислая вонь от виски и сигарет повисла в воздухе.

Он накрыл своими мокрыми губами мои губы, сунул мне в рот язык. Щетина колола мою кожу, от его отвратительного дыхания меня тошнило, но я все выдержала, и он вскоре выпрямился.

– Вот и все, – пробормотал он и закрыл дверь.

Я долго выжидала с тревожно бьющимся сердцем, потом заглянула под кровать.

– Плохой дядька ушел? – спросила Кози. – Он обидел тебя? – Я потрогала ее лоб и ахнула. Он стал еще горячее. Рейнхард был в квартире, и я не могла оставить ее на кровати. Поэтому я тоже легла под кровать рядом с дочкой, обняла ее дрожащее тело и накрыла нас одеялом. Если Рейнхард вернется, я вскочу на ноги, как только услышу его шаги, и выманю его из комнаты. Если повезет, он ничего не заметит.

Кози уплыла в беспокойный сон, а я лежала и молча молилась – о нашей безопасности, о папе, о победе союзников. И моя молитва была вскоре услышана – ну, частично, – когда я разобрала в коридоре женский смех. Хотя мне было ужасно жалко женщину, делившую ложе с Рейнхардом, я обрадовалась, что он оставил меня в покое. Вскоре он захрапел – я уже знала все наизусть, – а потом он уедет. По важному делу. Если повезет, нас выручат отсюда еще до его возвращения.

Я кое-как уговорила дочку попить воды, и после этого она громко закашляла.

– Тише, – прошептала я. – Не шуми. Нас услышат.

Я смогла уговорить ее, но через несколько минут кашель возобновился, хриплый и крупозный. Она дышала трудно, учащенно. Я прижимала ее к себе, гладила по головке, и она наконец уснула. Тогда я снова услышала шаги в коридоре. И на этот раз в дверь постучали.

– Да? – отозвалась я, выбралась из-под кровати и открыла дверь.

Я выглянула в коридор, но ни Рейнхарда, ни его спутницы не было слышно. И тут я заметила возле моих ног какой-то предмет. Я наклонилась и обнаружила на полу поднос. Я осторожно взяла его и закрыла за собой дверь, потом положила его на кровать и увидела стакан молока, хлеб с маслом на тарелке, два полотенца, обернутых вокруг миски со льдом, теплый чай и флакон аспирина. А возле тарелки маленькое блюдце с изюмом.

Мадам Гюэ. У меня навернулись слезы на глаза.

Я дала Кози попить чаю и уговорила проглотить аспирин, потом положила на лоб холодный компресс. Господь поможет нам. Только бы пережить эту ночь.

На следующее утро я проснулась еще до рассвета, торопливо оделась и приготовила себе на кухне кофе. Стараясь не разбудить Марго или Элиана, я взяла блокнот и на цыпочках вышла на балкон. Над городом уже занималась заря. Моя память, еще недавно запертая на замок, герметично запакованная, теперь, казалось, была освещена сквозь сотни крошечных отверстий, и в темноту проникало немного света. Вчерашние открытия все изменили, и все-таки так много теней и темных уголков в моей памяти еще ждали своей очереди.

Я запахнула кофту. Утро было красивым, но холодным. Солнце выглянуло из-за горизонта, озарило небо оранжево-розовым сиянием и залило город спокойным, розоватым теплом. Я открыла блокнот.

Я чувствовала, что на поверхности моей памяти скоро вынырнет еще одно воспоминание. Большое. Которого я ждала так долго.

Я услышала шелест пальм, звон ветряных колокольчиков… Я собралась с духом…

Алма. Мне с трудом верится, что моей малышке исполняется семь лет. Казалось, я лишь вчера обнаружила, что забеременела. Я целый час смотрела на розовую полоску. В ту весну я расписала стену в ее детской, что было естественным делом, если ты будущая мать и профессиональная художница. Пионы, розы, тюльпаны, циннии, нарциссы. Мне хотелось, чтобы она, засыпая вечером и просыпаясь утром, видела цветы. Из всех картин, которые я написала за свою жизнь, та роспись одна из моих самых любимых.

– Загадай желание! – говорю я, когда дочка готовится задуть свечи.

– Окей, мама, – говорит она, на секунду задумывается и уверенно кивает. – Загадала. – Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и гасит разом все семь свечек.

Наконец открыты все подарки, тарелочки очищены и сложены в посудомойку, ушел последний гость. Тогда я спрашиваю Алму, хочет ли она получить еще один подарок. Заключительный.

– Да! – радостно подтверждает она.