Лёжа на спине под одеялом на мягкой постели и бессмысленно смотря в потолок, Микаса распахивает глаза от удивления, как только слышит эту фразу. Сердце начинает стучать так сильно, что девушке кажется, что сейчас кожа на её груди разорвётся от напора, и орган — предатель выскочит наружу.
Уголки губ стремительно ползут вверх, обнажая зубы.
— Спасибо… — как можно спокойнее отвечает она.
Микасе казалось, что над её глупой просьбой он только посмеётся… Она похожа на маленького ребенка, который просит маму посидеть с ним ночью, потому что он боится призраков.
А теперь ей кажется, что она не уснёт вообще. Больше никогда.
— Сколько вы ещё там будете? — спрашивает Микаса.
— Без понятия. Может быть часа два — три, — отвечает мужчина. — А что, тебе скучно?
— А тебе нет? — отвечает она вопросом на вопрос.
— Мне да, — признаётся Леви.
Микаса улыбается в пустоту. Сейчас ей не скучно… Не одиноко, не грустно. Сейчас ей вообще кажется, что она — самый счастливый человек в мире.
— Почему ты не хочешь хотя бы попытаться присоединиться к другим? — глупый вопрос, но она не хочет, чтобы снова повисала тишина.
— Я не очень-то люблю такое, знаешь, — ехидно отзывается Аккерман. — Да и как ты вообще представляешь меня, дрыгающегося и орущего под музыку?
Микаса смеётся:
— Я не совсем о том, чтобы дрыгаться и орать. Я про то, чтобы быть ближе к другим людям, а не сидеть в стороне, как маньяк-наблюдатель.
Леви хмурится. Ближе к другим людям… А разве он далёк от них?
— Знаешь, у всех людей свои предпочтения, — туманно отвечает он.
— И ты предпочитаешь закрываться ото всех?
— Почему ото всех? — выразительно переспрашивает Леви. — Если бы я был закрыт ото всех, рассказал бы я тебе всю свою жизнь три года назад?
Микаса открывает рот, чтобы возразить, но тут последняя фраза врезается в голову.
Действительно…
Он рассказал ей, тогда ещё совсем чужой, почти всё о себе… А что не рассказал, она узнала потом.
— Да… и правда… — вздыхает Микаса.
— Ты ведь тоже не любишь это, — проницательно замечает мужчина.
— Единственное, что я не люблю открывать людям, это свои планы… — возражает Микаса. — А в остальном… меня легко прочитать.
— Я не о том, что ты не открываешься людям, — говорит Леви. — Я о том, что ты не любишь привязываться к кому-то. Как и я.
Микаса вздыхает:
— Я избегаю только один тип привязанности. Самый хрупкий. Но у меня есть люди, которых я очень люблю, и которыми дорожу больше своей жизни.
— И с которыми чувствуешь себя лишней? — дополняет Леви.
— Я не… — начинает девушка. — Дело ведь не в них… дело во мне. И я говорила изначально вообще не про привязанность, а про то, что ты мог бы быть с людьми более открытым, а ты перевёл тему.
— А если я не хочу, будешь меня переучивать? — с напором произносит Леви.
Микаса поджимает губы. Она не имеет никакого права учить его, как жить. Повисает напряжённая тишина.
Ей кажется, что она через телефон чувствует его раздражение.
— Прости, — единственное, что она придумывает.
— Что? — непонимающе спрашивает Леви.
— Я не должна лезть в твою жизнь, — поникшим тоном поясняет Микаса.
— С чего ты решила, что я обижаюсь?
— Просто… ты так ответил…
Аккерман неслышно вздыхает.
«Я не должна лезть в твою жизнь…»
Но ты уже там…
Как и Эрвин, сказавший эту фразу несколько часов назад.
В какой-то момент эти слова чуть не срываются с его губ. Он едва успевает включить заторможенный мозг.
— Почему ты постоянно извиняешься? — спрашивает Леви.
— Не хочу показаться наглой…
— Только поэтому?
Он слышит, как она дышит. Тяжело… Как будто задыхается. В какой-то момент он уже собирается спросить, что с ней такое, и не приступ ли у нее, но она отвечает:
— Я часто могу сболтнуть лишнее, и мне кажется, что иногда я способна… спугнуть кого-то. Кого-то разочаровать. Я не хочу этого.
— Тебе кажется, — заверяет Леви. — Люди, которые так думают о себе, обычно самые добрые.
Её дыхание, кажется, нормализуется. А может быть ему только казалось?
— И слабые… — добавляет Микаса.
— Ты не слабая, — уверенно заявляет Леви.
— Тогда почему на меня все это так повлияло? Перелет, мама, книга…— голос становится уставшим. Внутри него что-то снова больно стягивает грудь.
Прекрати жаловаться ему…
— Микаса, смертельное заболевание у матери это уже огромный стресс, а ты ещё и сильно чувствительная.
— Я об этом и гово…
— Чувствительность, это не слабость. Слабость — это строить из себя жертву, насколько бы мелкая проблема тебя не поразила. Слабость — это неумение взять себя в руки и всем ходить и рассказывать, как весь мир ополчился против тебя.
Но внезапно у него что-то щёлкает в мозгу. То, что казалось раньше неважным. Что-то, что росло на поверхности, но на деле имело очень глубокие корни. Как верблюжья колючка…
Леви резко поднимается на диване, хмурясь:
— Подожди, перелёт?
Девушка замолкает, громко сглотнув.
— Все люди не сразу отходят от перелётов…
— Ты бы не заметила этого после всего, что произошло… — возражает Леви. — У тебя аэрофобия?
Микаса молчит, и Аккерману снова хочется увидеть её лицо. Догадка пришла неожиданно, и ему не хочется, чтобы она подтверждалась…
— Да… — тихо отвечает она.
