– Покойников-то отыскать нетрудно, – утешил он сумасшедшего стрелка, – они от тебя не бегают, а лежат себе под камушком и смирно ждут.
– В том-то и дело, что человек тот – ожил. Как бы воскрес, но с нуннупи внутри. Они по-своему честный народец, не то, что бесы. Живого не одержат, зато бездыханного – легко. Такой мне человек и нужен. Тот, кого за мёртвого сочли, а он задышал и поднялся.
– Был у нас один, – припомнил Баст, наморщив лоб и сильней обычного скосив зрачки к переносице. – Опился, собрались уж хоронить, а он очухался и – «Дайте похмелиться». Только потом его убили в драке. Вон, в том углу он и валялся.
– Не то, – мотнул патлами Стэн. – Такого не убьёшь. Живучий должен быть, как воин команчей. У них душа заговорённая. Да принеси ты, наконец, сигару!.. И где мой кофе?
– Скоро будет. Только я не докумекаю – на что им бездыханные?
– Съезди в индейскую землю, спроси. Вроде, там пара оживших живёт, охотник и скво, но я их не сыскал – кочуют же; поди, найди.
Едва Баст поднялся наверх за сигарой, как его поманил в комнату хозяин – без звука, как чёрт зовёт грешную душу:
– Тшш. Что за человек?
– Бродяга, но с деньгами. Вот, за ужин расплатился.
– Оружие?
– Кольт и магазинный карабин. Конь хороший, только не ухожен. Не пьёт, – добавил Баст, рассудив, что хозяину следует знать. – Ищет кого-то.
– Иди прямо на кухню, делай кофе. Я к нему спущусь, сам погляжу.
Немного удивлённый, Стэн глядел, как по широкой главной лестнице вместо парнишки сходит тучный усач, одетый по-домашнему.
– Добро пожаловать в Монтиселло, сэр. По делам или мимо? Сигарки у нас наилучшие, гаванские; даже в Санта-Фе таких не сыщете. Полдоллара штука.
– Редкий постоялец, почему б не ободрать, – покивал Стэн с пониманием. – Впрочем, давайте. Надеюсь, малый кофе занялся?
– Не глядите, что кривой – парнишка прыткий. Сварит быстро.
Прикурив от лампы, гость безразлично бросил:
– Где вы его подобрали, колченогого?
– Местного розлива байстрюк. Мать его в лучшие годы Монтиселло ковбоев развлекала и золотодобытчиков. Даже пела. Но не убереглась, заполучила булку в печь… Тут сорвало её с ума – бегом, бегом, и бросила дитё в расселину, на камни, а сама… Пришлось в неосвящённой земле хоронить. Но вы представьте – выжил пащенок! Любой другой бы вдребезги, а этот только покалечился – и стал наглядный плод греховной страсти. Однако ж, христианский долг велит оказывать благодеяния и падшим… Мы люди милосердные.
– Падший… с высоты об камни?.. – задумчиво спросил приезжий.
– Там провал с полсотни футов, аккурат чтоб в лепёшку разбиться. Недобрая расселина, индейцы зовут её Дом Восходящей Луны. Раньше краснокожие оттуда духов вызывали, а мы туда хлам и мусор скидываем.
– …и остался жив.
– Думали, конец мальцу. Внизу так тихо было… Но чуть решили уходить, он запищал. Кому за Бастом лезть, определяли жребием. Потому лишь и достали, что живой.
– …а смолчал бы – не полезли, что ли? – Гость глядел мимо хозяина, в сторону кухни, откуда начало потягивать кофейным духом.
– Неживой – зачем он нужен? Так-то хоть прок от него…
– Занятная у паренька история, спасибо.
После упадка Монтиселло, когда уехали аптекарь и галантерейщик, настал черёд разориться салуну. Так всегда с чахнущими городками – собирают вещички учитель и врач, закрывают банковское отделение, грузится в повозку мировой судья, потом шериф сдаёт свою звезду. Мэр, кузнец и священник уходят последними.
Кто остаётся? Те, для кого каменотёс на плитах выбивал имя-фамилию, две даты, эпитафию.
Отчего-то Баст представлял, что они, с погоста, приходят сюда, зажигают свои лампы – как болотные огни, – и в их синем свете продолжают делать то, чем занимались прежде. Тени в шляпах, куртках с бахромой и сапогах со шпорами, тени в платьях с кружевами, в капорах с лентами. Пианист, сквозь которого видно луну, кладёт пальцы на клавиши, и мама начинает петь…
«Надо поставить ей камень. Так нечестно, чтобы у неё ничего не было. У всех же есть!.. Даже на «кладбище обутых» и то ставят, пишут, кем убит и как. Если стрелки и шулера заслужили, то почему она – нет?..»
Повар давно спал. Из бывших рабов, чёрный, седоватый, он раньше стряпал у плантатора, в хорошем доме, и знал рецепты диковинных блюд – консоме, фрикасе, бланманже. «Ах, Басти, нас обоих угораздило родиться – меня негром, а тебя ущербным. Видно, нас сглазили в утробе. Это козни колдунов. Когда тут всё развалится, уйдём в Луизиану. Я помню дорогу, это вниз по Рио-Гранде, в потом в Нью-Орлеан на пароходе. Только где взять денег на билет?»
Сто «орлов», шутка ли.
Он полоумный, с гоблином беседовал. Он вне закона, всё равно его повесят. Можно считать, уже мёртв.
Заказать маме камень, повыше других.
Напоследок Баст прошёл по кухне с лампой. Рагу на завтра, сваренное впрок. Хлеба заботливо обёрнуты. Вода для утреннего кофе. Дрова сложены у очага. Дядюшка Оноре-Бальзак всё содержит в опрятности – тарелки чисты, вилки-ложки перемыты, ножи наточены. Какой нож хороший, острый… Зачем-то сам в руку взялся. Рукоять удобная.
Как Оноре-Бальзак учил, проверить лезвие на ногте. Стрянет. Значит, ножик годный.
