Нет, Космо, я не буду устраивать дуэль. Я доберусь до маяка – и убью тебя, прежде чем ты поймешь, что проиграл. Убью без слёз и сожалений, ровно так же, как вы убили Макса.
Чье-то тело лежит поодаль от входа в лабиринт. Грузный, большой Бородин. Переворачиваю его на спину. Жив! Только оглушён. Он смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом.
– Пашка, – говорит он. – Паш, прости…
– Всё будет хорошо, – я пытаюсь его успокоить, и на этот раз даже сам себе верю.
– Сзади, – шепчет Бородин.
Я оборачиваюсь и вижу появившегося из-за ближайшего астилларита Космо. В искусственной руке мой враг сжимает бластер. Я поднимаюсь навстречу, вскидывая разрядник.
… Два выстрела сливаются воедино. Вспышка из бластера обжигает мне плечо, мой разряд крошит гермошлем Космо. Словно в замедленной съемке он сминается и разлетается на осколки. Космо отбрасывает на кристалл, а затем он безжизненно сползает на землю, оставляя после себя багровую полосу.
Я иду к нему, зажимая рану в плече. В этот момент искусственная рука Космо успевает вскинуть бластер, и последнее, что я вижу, – это яркая вспышка выстрела.
… Ничего, Макс. Я здесь. Я рядом.
Теперь мы всегда будем вместе.
Бородин, борясь с тошнотой, поднялся на ноги. Буря не стихала, и надо было поскорее добраться до маяка, чтобы спрятаться от колючего ветра. Пошатываясь, он подошёл к Пашке, опустился на колени и закрыл другу глаза.
– Я вернусь, Пашка. Я тебя похороню, пусть только буря немного утихнет. Домой увезу, на Бад-Дюркхайм… Я же обещал, ну. Ты только дождись. Какую ерунду я несу, а?
Слезы замерзали у него на лице. Бородин поднял голову и вдруг увидел, как в зеркальном отражении на гранях астилларитов уходят в туманную, зыбкую даль две фигуры – взрослого и ребёнка. Они держались за руки и – почему-то это казалось очевидным – были совершенно, абсолютно счастливы. А рядом с ними, держась чуть впереди, как и положено проводнику, неторопливо и уверенно шагал крупный зверь в блестящем, словно хрусталь, панцире…
Бородин помотал головой, и видение исчезло.
– За твою голову дают тысячу долларов, – тихо молвил паренёк, поставив перед гостем оловянную тарелку с тушёным мясом и картошкой. Горячее, аж дымится.
«Так я и чуял – не пожрать спокойно в этом городишке», – подумал Стэн устало. Долгая езда в непогоду вымотала его, злиться сил не осталось.
– Покажу, как отсюда свалить незаметно, – склонившись к нему, ещё тише прибавил малый. – Всего полорла[1], и никакой погони. Только сперва заплати за харчи.
Набить живот и выспаться в тепле – это всё, чего хотелось Стэну. И чтобы конь отдохнул. А тут вдруг опознали, вот облом.
Причём, кто! щенок в салуне, пригретый из жалости. Глаза к носу, шея набок, пришепётывает и волочит ногу. Куда в глуши такому… ни украсть, ни убежать, ни в шахтёры, ни в ковбои. Зато подметала, судомойка и при случае официант.
– Я видел портрет на плакате, весной, – продолжал тот полушёпотом. – Когда ездил за покупками с хозяином в Сокорро. «Живым или мёртвым», и всё такое.
Невольно Стэн возгордился. Его слава «парня со смертельным глазом[2]» перешла Рио-Гранде с востока на запад и, глядишь, до Аризоны доберётся.
«Парнишка косой, а приметливый. Может, и для моего дела подойдёт?..»
– Это старый плакат. – Стэн прожевал первую, с верхом зачёрпнутую ложку.
Конец октября, поздний час, холодина – в такой вот вечер Стэн сюда ввалился, волоча снятое седло – «Есть кто живой? Мне поесть и кровать, корм коню». Салун словно брошен – темно, пусто, глухо.
Где густо ходят доллары, там заведения шумят и за полночь – пианист наяривает, девочки щебечут, колышется табачный дым, а на столах у стен режутся в карты. Здесь же – только косой юнец-хромец выбрел навстречу с лампой-керосинкой, да послышался сверху ленивый мужской голос: «Баст, обслужи там!»
Пропащий городок. Ни огонька в половине домов, а кое-где и окна заколочены.
«Похоже, шахту выработали. Или коровья тропа повернула к железной дороге».
Малый присел рядом, с едва скрытым любопытством изучая гостя. В свете лампы его лицо теплилось румянцем. Средь голой скуки – такой визитёр!..
Выглядел приезжий – вот не скажешь, что отпетый висельник. Скорей бродяга. Худой, костлявый, всё на нём висит – поля шляпы обвисли, сальные патлы на плечи свисают, грязный плащ-пыльник до земли. Грубые руки, длинное лицо – будто копчёные, одни глаза блестят.
– …С тех пор я никого не убил, – мирно завершил гость, облизав ложку.
– Рука подводит?.. – осмелел паренёк, видя, как гость подобрел. – Можешь, выпьешь? Стакашек – десять центов, второй налью за восемь.
– Сказал же – нет. Свари лучше кофе.
– Есть и ром, и черничный ликёр. Эти за четвертак.
– Сколько раз повторять?
– Люди говорят, что Стэнтон Кри пил крепко, вот и предлагаю. Без обид.
